Присяга

Православные беларусы из 1-го полка пехоты легионов Войска Польского готовятся к принятию воинской присяги. После советско-польской войны 1919-1921 г. первым гарнизоном полка была Вилейка. Затем полк передислоцировался в Вильно, в казармы имени 1-й Бригады Легионов Коменданта Юзэфа Пилсудского на ул. Кальварийской. Там же, в 1936 году, была сделана и эта фотография. За более чем двадцатилетнюю историю полка в его рядах служило немало жителей Поставщины.

 

Дворчанская восьмилетняя школа

Отдельное здание школы в деревне Дворчаны (бел. Дварчаны) начали строить в 1958 году. Существовавшая там до этого семилетняя общеобразовательная школа размещалась в неприспособленных помещениях колхозного клуба. Дворчаны, находящиеся в 7 км от Постав, в то время были центром колхоза "За Родину".

Новая белорусскоязычная школа открыла свои двери в 1960 году уже как восьмилетняя. Первым её директором стал Киёнок Геннадий Яковлевич, до этого занимавший такую же должность в Шкирелёвской семилетней школе. В новопостроенном здании было несколько комнат-классов, спортзал, столовая и мастерская для проведения уроков труда, оснащённая столярными инструментами. Отапливалась школа кафельными печами. Позже, в начале 70-х, было проведено паровое отопление.

С 1963 года, на протяжении 6 лет, директором этого учебного заведения был Мурзёнок Пётр Сильвестрович. В 1969 году его сменила Новик Нина Васильевна. Во время её директорства, в первой половине 70-х годов ХХ века, в Дворчанской школе учился и автор этих строк. Нина Васильевна, насколько я помню, была женой офицера служившего в Поставском гарнизоне. Её сын Сергей был моим одноклассником. Мы, мальчишки, иногда подшучивали над ним, просили Сергея сказать что нибудь по русски, который был его родным языком, а потом смеялись; русский язык казался нам смешным. Сегодня это может показаться невероятным, но в те годы абсолютное большинство людей разговаривали по белорусски, а старики при необходимости могли и по польски, особенно в западной части района.

За зданием школы, во дворе, находился колодец, а чуть дальше дощатый сарай для хранения дров и разного рода инвентаря. Там же был так называемый живой уголок - клетки с кроликами и морскими свинками. Летом, во время каникул, каждый ученик должен был отработать несколько дней на школьном участке, на прополке грядок или в живом уголке. Помню, что мне тоже доводилось кормить кроликов и чистить клетки.

Обеды в школьной столовой формально были бесплатными, но каждую осень детям, а точнее их родителям, надо было сдать на кухню по мешку картошки и, по возможности, какое то количество овощей (морковь, свеклу...). 

Так называемые "линейки", торжественные построения, проходили в школьном вестибюле. Однажды, в 1973 году, во время перерыва между уроками нам сказали построиться там для важного сообщения. "Важное сообщение" объявила сама директор школы, которая сказала, что закончилась война во Вьетнаме и что "героический вьетнамский народ победил империалистические США".

Учителями в первой половине 1970-х в Дворчанской восьмилетней школе работали:

• Новик Нина Васильевна, директор школы, вела уроки рисования.
• Мурзёнок Пётр Сильвестрович, математика, физика.
• Козел Галина Антоновна, белорусский язык и литература.
• Киёнок Надежда Андреевна - русский язык и литература.
• Клемята Татьяна Ивановна - ботаника, труд.
• Рубанова Гера Ильинична - история, география.
• Ожель Янина Войцеховна - немецкий язык.

Моим любимым предметом была история, интерес к которой в значительной степени привила Гера Ильинична Рубанова. Она была талантливым педагогом и очень интересным рассказчиком. На её уроках всегда была тишина, никто не шумел и не баловался. Даже самые отпетые хулиганы замолкали и затаив дыхание слушали учительницу. Гера Ильинична была очень эрудированным, умным человеком, много знала и рассказывала интересные факты. На её уроках мы путешествовали во времени, знакомились с древними цивилизациями, узнавали биографии полководцев и хронологию значимых исторических событий. При этом она не навязывала своего мнения а поощряла творческий подход учеников к изучению предмета, старалась заинтересовать историей, побудить к самостоятельному изучению. К учительнице всегда можно было подойти с любым вопросом, на который она всегда давала исчерпывающий ответ.

Ботанику преподавала Татьяна Ивановна Клемята. Хотя этот предмет я никогда не относил к числу любимых, мне пришлось его старательно учить. Вот как это произошло: однажды Татьяна Ивановна вызвала меня к доске, а я как назло не выучил домашнее задание. Передо мной нескольким моим одноклассникам она уже поставила двойки. Я пытался отвечать, что то говорил, но всё невпопад. Понимал, что наверно тоже получу заслуженную двойку. Но к моему удивлению, учительница поставила четвёрку. Одноклассники зашушукались, они тоже не поняли, мол за что ему четвёрка?

В отличие от них я догадался в чём тут дело. Когда то моя мама дружила с Татьяной Ивановной, и видимо она решила, что нехорошо ставить двойку сыну подруги. Впрочем, возможно я ошибался и это был такой её педагогический приём. Мне было стыдно за незаслуженную четвёрку и с той поры я стал учить ботанику.

Учителем математики и физики работал Пётр Сильвестрович Мурзёнок, бывший директор (до 1969 года) школы. Это был спокойный, уравновешенный человек. Не помню, чтобы он когда нибудь повышал голос на детей. Жил он в Дворчанах, недалеко от школы.

Каждую осень, практически весь сентябрь, школьников использовали на колхозных полях в качестве бесплатной рабочей силы. Чаще всего мы убирали картошку, а несколько раз доводилось поднимать лён. Помню одну дождливую осень, поле было подтоплено, и мы целый день руками доставали скошенный лён из холодной воды. Я после этого простыл и заболел.

В школу и обратно дети из окрестных деревень добирались на рейсовых автобусах, которые в те годы ходили не часто. Бывало после уроков приходилось подолгу стоять на остановке в ожидании транспорта. Хорошо, что рядом находился магазин сельпо, в который мы заходили погреться в холодное время года, ну и заодно купить сладостей на выданные родителями карманные деньги. Особой популярностью пользовались вафли "Черноморские", которые в продаже были не всегда. В отличие от "Лимонных" со светлой начинкой, в "Черноморских" начинка была тёмная, с какао.

Нередко автобуса и вовсе не было, тогда в школу и домой приходилось идти пешком или "ловить" попутку. Иногда это был трактор, а иногда подвозил на санях почтальон, которому колхоз выделял для служебных нужд коня и сани.

Восьмилетняя Дворчанская школа закрылась в 90-е годы ХХ века. Осталась только начальная, но в 2004 году из-за недостаточного количества учеников была закрыта и она. 

Фасад здания бывшей восьмилетней школы в Дворчанах. Входная дверь и окна заложены кирпичом.

Одно из крыльев здания бывшей школы, вид сбоку.

Задний двор бывшей восьмилетней школы в Дворчанах.

 

 

Поланецкий универсал

7 мая 2022 года исполнилось 228 лет так называемому Поланецкому универсалу - документу изданному в 1794 году Тадэушем Костюшко и объявлявшему личную свободу крестьян на землях Речи Посполитой Обоих Народов. 

Верховный главнокомандующий вооружённых сил прекрасно понимал что страны, участвовавшие в разделе Польши, обладают неоспоримым превосходством в военной силе. Поэтому даруя крестьянам (chłopom pańszczyźnianym) личную свободу, он надеялся привлечь к восстанию широкие крестьянские массы. Находясь недалеко от местечка Поланец Костюшко издал акт, кардинально менявший их положение в обществе.

Документ позволял крестьянам, при условии выплаты всех долгов и налогов, вместе с семьями менять место жительства, запрещал отнимать у них землю если она добросовестно обрабатывалась и уплачивались все налоги, ограничивал так называемую панщину (рańszczyzna-польск.), и многое другое. Специальными статьями Универсала Костюшко предупреждал помещиков о том, что нарушение этих положений будет строго караться в судебном порядке.

Но судьба восстания была уже предопределена, слишком неравны были силы и универсал не сильно повлиял на ситуацию. Уже в ноябре российские войска подавили восстание, что вскоре привело к третьему, последнему разделу Речи Посполитой Обоих Народов. Костюшковский универсал был объявлен недействительным. Однако уже в XIX веке он стал символом борьбы за права крестьян на землях бывшей Речи Посполитой, за улучшение их положения.

P.S. Подробнее о восстании 1794 года на Поставщине см. здесь

 

Лица из прошлого

Эта довоенная фотография (см. под текстом) сделана в Поставах в самом начале 30-х годов ХХ века, скорее всего в 1930 или 1931 году. На ней изображены полицейские с жёнами и детьми у здания поветовой Коменды Полиции на ул. Виленской 43. В этом же здании, построенном в 1929 году, находилось и Поветовое Староство. Коменда полиции занимала отдельное крыло. В центре снимка комендант поветовой полиции. Почти со стопроцентной уверенностью могу сказать, что это подкомиссар Людвик Манькевич (1898-1969), назначенный на эту должность в 1930 году. Его предшественника, коменданта Михала Хоронжака, перевели в другое место службы. Людвик Манькевич был ветераном польско-советской войны (1919-1921), имел государственные награды.

Вглядимся в фотографию. Какие спокойные и благородные лица у полицейских и как элегантно и красиво выглядят их жёны. То были особые люди, каких сегодня уже не делают. Печальна их судьба. В 1939 году почти все они были арестованы и репрессированы советскими оккупантами. Одних убили солдаты НКВД в июне 1941 года во время так называемой "эвакуации" тюрем на восток. Других собрали на барже и утопили в Белом море. Среди утопленных был и полицейский из Постав Михал Ценьжарэк. Ещё 6 тысяч полицейских, расстрелянных весной 1940 года, покоятся на польском кладбище в Медном, под Тверью (Россия). Это величайший в мире полицейский некрополь. Лишь немногим удалось избежать насильственной смерти, их приговорили к длительным срокам заключения. Не вынеся бесчеловечных условий содержания, непосильного труда и голода, многие из них уже никогда не вернулись в Польшу, навсегда оставшись в чужой, холодной земле.

Коменданту полиции в Поставах Людвику Манькевичу удалось избежать этой печальной участи. В сентябре 1939 года он перешёл литовскую границу. Там был интернирован и помещён в лагерь в Паланге, откуда вскоре сбежал и пешком добрался до оккупированной немцами Варшавы, где проживали его тесть и тёща. В Варшаве Манькевич вступил в подполье Армии Краёвой (псевдонимы "Lis" и "Srebny"), участвовал в восстании как боец 1-го района Radwan-Śródmeście группировки Chrobry-II. После войны его задерживала коммунистическая служба безопасности UB. Умер Людвик Манькевич в 1969 году.

В нижней части снимка, сидят на ступеньках, дети полицейских. Справа, в нижнем ряду, самая маленькая девочка, её поддерживает старшая сестра. Скорее всего это Анна Манькевич (1928-2016), в замужестве Дылёнгова, дочь коменданта полиции Людвика Манькевича и Каролины Манькевич. В будущем она станет известным польским историком, профессором, автором ряда научных публикаций и книг. 

Фотография из "Muzeum Fotografii w Krakowie MuFo"

 

В кирзовых сапогах

Весна 1980 года. После прохождения последней медкомиссии я получил повестку о призыве в Советскую армию. 15 мая в 8.00 часов мне надлежало явиться в республиканский сборный пункт, более известный в народе как "обезьянник". Он находился в Риге (тогда я уже жил в Латвии) на ул. Виляну в двух пятиэтажных корпусах бывшей пересыльной тюрьмы, подробно описанной Линардсом Лайценсом в романе "Взывающие корпуса".

В то время было принято, что накануне призыва родители будущего солдата устраивали так называемые "проводы". Говорят, что этот обычай своими корнями уходил в царские времена, когда рекрута забирали на 25 лет, и на проводах родственники с ним фактически прощались. Мои проводы состоялись 9 мая, собрались друзья и близкие родственники.

Солнечным утром 15 мая 1980 года я и ещё несколько сотен призывников и провожающих, прибыли к воротам сборного пункта. Вышедший к нам офицер дал 5 минут на прощание с близкими, после чего надлежало зайти на территорию. Последние напутствия, объятия, слёзы провожающих, и за нами закрылись железные ворота. Во дворе сборного пункта нас построили в шеренги и два прапорщика стали проверять содержимое наших сумок и рюкзаков. Алкогольные напитки, у кого их нашли, были немедленно изъяты. Многие парни явились на сборный пункт совершенно пьяными, еле держались на ногах. Видимо, у них проводы продолжались несколько дней подряд.

Потом всех отправили к парикмахеру и остригли "под ноль", то есть наголо. После этой процедуры я с трудом узнавал своих сильно изменившихся лысых товарищей. Последовала команда грузиться в автобусы – нас отвезли в городскую баню. Пока мылись, одежду "прожарили" для уничтожения вшей и прочих насекомых, если таковые у кого нибудь были. Из бани всех опять вернули на сборный пункт, где разместили по камерам бывшей тюрьмы, оборудованным трёхярусными деревянными нарами. Правда, двери камер не запирались и мы могли свободно гулять как по коридорам и корпусам, так и выходить во двор. Объявили, что теперь надо дожидаться "купцов". Купцы – это представители воинских частей, которые прибывали со всей страны за молодым пополнением. Обычно это были младшие офицеры с сержантами помощниками.

Все "купцы" старались заполучить себе призывников получше, более образованных и здоровых из тех, которые оставались после отбора в элиту: ВДВ, морскую пехоту и погранвойска. Поэтому с собой у них были "презенты" для офицеров сборно-распределительного пункта — обычно коньяк или водка. Некоторые мои сверстники находились на сборном пункте уже несколько дней, их никто из "купцов" не брал. Ждите - говорили им. Скорее всего потом они попали в самый не престижный род войск, в строительные части, или проще говоря в стройбат. В основном это были парни, которые по разным причинам бросили школу и имели низкий образовательный уровень, либо успели до армии приобрести строительные специальности. Мы над ними подшучивали, говорили, что "чем больше в армии дубов, тем крепче будет наша оборона!".

Во второй половине дня меня включили в одну из формировавшихся команд, которую возглавлял старший лейтенант с красными петлицами и такого же цвета околышем фуражки. С ним были два сержанта. На вопрос "куда нас повезут", офицер ответил что это военная тайна, мол, потом всё узнаем. Вечером мы сели в поезд Рига-Вильнюс и уже утром следующего дня были в столице Литовской ССР. Оттуда, с вокзала, я отправил родителям открытку, в которой сообщил где нахожусь. Весь день мы просидели в зале ожидания вокзала, офицер и сержанты отпускали нас только в туалет и в киоск за сигаретами и булочками. Однако некоторые парни умудрились купить водку и изрядно захмелели. Поздно вечером мы сели в поезд Вильнюс-Харьков. Несмотря на контроль и повторную проверку наших рюкзаков, моим товарищам удалось пронести в вагон водку. Когда офицер лёг спать, началась пьянка, которая продолжалась всю ночь. В пьянке участвовали и сопровождавшие нас сержанты. Гражданские пассажиры, ехавшие с нами в одном вагоне, сочли за лучшее пересесть подальше от шумной компании упившихся призывников.

Поезд шёл в южном направлении. Проехали Минск и Гомель, Беларусь осталась позади. И вот мы уже в Украине. Я с интересом разглядывал мелькавшие за окном пейзажи. Всё казалось необычным: цветущие вишнёвые сады, белые аккуратные украинские домики, кое-где ещё с соломенными крышами. Но больше всего меня, жителя лесистой Прибалтики, поразили бескрайние поля Украины. Наконец прибыли в Харьков. На перроне офицер объявил, что ближайшие 6 месяцев мы будем служить в 434 учебном полку войск Гражданской Обороны (ГО), в/ч 42209, который находится в Мерефе, что в 31,7 км на юго-запад от Харькова. Мерефа - это небольшой старинный украинский городок с населением около 20 тысяч, основанный раньше Харькова. Считается, что Мерефу основал Иван Сирко (1610-1680) — кошевой атаман Запорожской Сечи. Согласно другой версии Иван Сирко родился в Мерефе.

Официальная история 434 полка ГО, в котором мне предстояло служить, выглядела так: сформирован он был в июне 1943 года как 7-й инженерно-противохимический полк. После освобождения Харькова от немцев, начиная с октября 1943 г., военнослужащие полка восстанавливали инфраструктуру города, разминировали более 50 промышленных предприятий, уничтожили более 323 тысяч взрывоопасных предметов, в том числе 7300 артиллерийских снарядов, около семи тысяч противопехотных и противотанковых мин, отстроили и отремонтировали большое количество объектов промышленности, энергетики и транспорта. 2 ноября 1944 года 7-й инженерно-противохимический полк был награждён Орденом Красного Знамени. 17 февраля 1965 года полк переименован в 434-й отдельный Краснознаменный полк Гражданской Обороны (ГО) СССР (в/ч 42209).

Здесь наверно надо пояснить читателю что такое войска Гражданской Обороны. Они находились в подчинении Министерства Обороны СССР и предназначались для решения целого ряда задач по гражданской обороне страны, как то: проведение аварийно-спасательных и других неотложных работ по ликвидации последствий аварий, катастроф, природных стихийных бедствий и проч.

В военное время подразделения ГО должны были осуществлять маскировку населённых пунктов и объектов народного хозяйства от нападений с воздуха, ликвидировать последствия бомбардировок, в том числе и с применением отравляющих веществ, разбирать завалы, готовить бомбоубежища и газоубежища для населения, и многое другое. Основными единицами войск ГО являлись механизированные полки и отдельные батальоны. Части ГО, как правило, располагались в крупных городах или вблизи потенциально опасных объектов, как, например АЭС или крупные химические предприятия. Войска ГО были оснащены автомобильной, инженерной и инженерно-разведывательной техникой, в том числе гусеничной на базе танковых шасси. На вооружении войск ГО имелось лишь лёгкое стрелковое оружие. Другими словами, войска ГО были прообразом нынешних подразделений МЧС (Министерства по Чрезвычайным Ситуациям), и, фактически, выполняли те же функции.

Вернёмся, однако, на перрон вокзала в Харькове. Так как до электрички на Мерефу оставалось около двух часов, то сопровождавший нас офицер решил провести для нас небольшую экскурсию по городу, в районе вокзала. Харьков произвёл на меня хорошее впечатление: чистый, ухоженный город, красивые дома. Казалось, что он совсем не пострадал во время 2-й мировой войны, хотя в 1941-1943г. в ходе тяжёлых боёв Харьков несколько раз переходил из рук в руки и был сильно разрушен.

В электричке Харьков-Власовка мы приехали в Мерефу. Мы – это 25-30 призывников из Латвии, большинство латыши. В основном рижане, но было несколько человек и из Рижского района: из Олайне, Кекавы, Сигулды и Балдоне. Электричка шла до Мерефы примерно 45 минут. Вернее до остановки с названием "Платформа 8-й километр", расположенной на окраине Мерефы, метрах в 100 от контрольно-пропускного пункта (КПП) полка ГО (в/ч 42209).

По прибытии в часть нас первым делом отвели в столовую, где каждый получил порцию перловой каши в алюминиевой миске и кусок чёрного хлеба с пригоревшей коркой. После домашней маминой еды к перловке и хлебу никто не притронулся. Тем более что мы небыли голодны, в дороге ели то, что нам положили в рюкзаки заботливые мамы. Сержант посмотрел на нас с ухмылкой и сказал, что, мол, ничего, через пару дней будете лопать перловку и ещё добавки попросите.

К тому времени в полк прибыли многочисленные команды с пополнением со всех концов Советского Союза: России, Армении, Азербайджана, Молдавии, Эстонии.... Нас отвели в баню, где из кранов текла только холодная вода. Когда мы кое-как помылись, выдали новую военную форму и кирзовые сапоги. Гражданскую одежду надлежало упаковать в тюки и почтой отправить домой. Но почти никто не стал этого делать, потому что уходя на службу в армию, одевали самую старую, поношенную одежду. Все призывники в то время были похожи на бомжей в обносках.

Вернувшись из бани в казарму мы занялись пришиванием к форме погон, петлиц и подворотничков. Когда, наконец, с этим делом было покончено, началось распределение по ротам. За столом, покрытым зелёным сукном, сидели несколько офицеров. Хотя перед ними лежали наши анкеты, они всё равно спрашивали у каждого: где учился, где и кем работал до армии, какое образование, какую военную специальность хотел бы получить, и уже затем направляли в ту или иную учебную роту. Полк в Мерефе готовил младших командиров и разных специалистов для войск Гражданской Обороны (ГО). Я попросился в роту связи, но мою просьбу проигнорировали и определили в 8-ю роту третьего батальона полка, где готовили командиров расчётов армейских мобильных электростанций, или, как записано в моём военном билете – старших электромехаников.

Командиром нашей 8-й роты был майор Акимов. По своему воинскому званию он должен был уже командовать батальоном, но почему-то его продвижение по службе задерживалось. Нашим 3-м взводом, в котором я оказался, командовал старший лейтенант Харитонов. Внешне он казался хмурым, неулыбчивым человеком лет 30, относившимся к службе как к неприятной обязанности. Но человеком он был хорошим и мы, солдаты, его уважали, а при случае всегда прикрывали перед вышестоящим начальством. Если он где то задерживался, то мы говорили что наш командир на месте, но только что вышел.

3-й взвод 8-й роты третьего батальона полка. В центре стоит командир взвода, старший лейтенант Харитонов. Слева от него мл. сержант Александров, заместитель командира взвода, справа мл. сержант Наливайченко - командир отделения. Мерефа, лето 1980 года.

Командирами 1-го и 2-го взводов нашей роты были офицеры "служаки", полные противоположности Харитонову. Днём они постоянно находились на службе и гоняли своих подчинённых до седьмого пота. А наш взводный "забил" на службу, сильно солдат не гонял и часто куда-то отлучался, оставляя нас под присмотром своего заместителя, замкомвзвода сержанта Александрова.

Худшим офицером роты был командир 1-го взвода старший лейтенант Олег Гаврилко, жгучий брюнет худощавого телосложения. Солдат он, мягко говоря, не любил. А мы его, в свою очередь, ненавидели. Старший лейтенант Гаврилко вёл себя по отношению к нам по-хамски, обзывал придурками, скотом, и прочими унижающими человеческое достоинство словами. Говорили, что он позволял себе и рукоприкладство, хотя лично я подтвердить это не могу. Помню, однажды этот "офицер" был дежурным по полку; когда наша рота возвращалась с ужина, он скомандовал дежурному сержанту: "давай, загоняй скот в хлев!", то есть солдат в казарму.

Командиром полка был полковник Хотов, чеченец по национальности. Начальником штаба полка в июне 1980 года был майор Швырёв. Через некоторое время его в этой должности сменил подполковник Савочкин. У полковника Хотова была такая особенная черта характера: любил, взобравшись на трибуну, стоявшую на полковом плацу, наблюдать как полк занимается строевой подготовкой. Рота за ротой, с примкнутыми к карабинам штыками, солдаты чеканили шаг по плацу, а полковник Хотов стоял на трибуне как "горный орёл на вершине Кавказа", и за всем этим сверху наблюдал, иногда делая замечания тому или иному командиру роты. Подобные "экзерциции" могли продолжаться по нескольку часов в день.

Однажды в воскресенье сержант повёл наш взвод на какие-то хозяйственные работы, и по пути мы встретили командира полка. Он остановил колонну и спросил у сержанта, куда мы направляемся. Тот доложил, что на хозработы. Полковник разозлился, накричал на сержанта, и приказал немедленно вернуть солдат в казарму. Сказал, что в выходной день мы должны заниматься стиркой, приведением в порядок формы, чисткой оружия, а также писать письма домой.

Первые недели службы, до присяги, назывались карантином. Наряду с изучением воинских уставов и интенсивной строевой и физической подготовкой на полосе препятствий, сержанты обучали нас простым вещам: как правильно подшить воротничок на гимнастёрку, как намотать портянки на ноги, чтобы не натереть мозоли, как заправить кровать, и многим другим армейским премудростям. Но больше всего времени уделялось строевой подготовке. Ненужной шагистикой мы занимались по нескольку часов в день. Вначале разучивали отдельные движения, потом выполняли разные команды с карабинами (штурмовыми винтовками), как то: «напле-чо!», «кно-ге!», «штык примкнуть!» и проч. Об интенсивности строевой подготовки говорит такой факт, что через несколько месяцев службы мне пришлось менять совершенно стёршиеся каблуки на кирзовых сапогах. В одном из писем я писал родителям: «Сейчас мы только тем и занимаемся, что либо маршируем на плацу, либо бегаем по полосе препятствий».

В общем, занимались чем угодно, только не главным, не обучением военной специальности. За 6 месяцев службы в "учебке" было не более 7-10 занятий, на которых младшие офицеры и сержанты пытались обучить нас устройству и эксплуатации армейской полевой электростанции на базе двигателя УД-25, мощностью в 8 л.с. Кроме того мы прослушали и законспектировали несколько лекций по радиационной и химической защите, из которых я запомнил только то, что надо лечь ногами к ядерному взрыву а головой к кладбищу.

На вооружении в нашем полку в то время находились 7,62мм. самозарядные карабины Симонова (сокращённо СКС), которые также называют штурмовыми винтовками. Оружие это неудобное и ненадёжное. Неудобство состояло, прежде всего, в заряжании коробчатого неотьёмного магазина патронами. Делалось это при помощи специальной обоймы-скобы ёмкостью в 10 патронов. При кажущейся простоте, на самом деле для этого надо было выработать определённую сноровку, чтобы открыть затвор и выдавить патроны со вспомогательной скобы в магазин. Не у всех молодых солдат это получалось с первого раза.

При стрельбе из карабина иногда заклинивало стреляную гильзу в затворе. На стрельбище у нас было несколько таких случаев, чуть было не приведших к травмированию солдат. Карабин СКС безусловно более капризен, чем автомат Калашникова. Если сразу после стрельбы его не почистить, то на поршне появлялась коррозия. Шомпол карабина крепился не плотно, что при движении с примкнутым штыком приводило к лёгкому дребезжанию. Правда, если штык откинут, то дребезжание исчезало, потому что он прижимал шомпол. Из достоинств карабина можно назвать слабую отдачу при стрельбе, относительно небольшой вес и хорошую кучность попаданий. Согласно записи в военном билете, за мной был закреплён карабин ИН-3116.

Присягу мы приняли 7 июня 1980 года. Этот день считался праздничным, поэтому обед в полковой столовой был более вкусным и обильным, а к чаю даже выдали по булочке. Ко многим моим сослуживцам на присягу приехали родители или девушки. В тот день им разрешили свободно заходить на территорию части. Накануне присяги из нашего полка сбежал один новобранец-латыш из Кекавы, с которым я ехал из Риги в одном вагоне поезда. Через какое-то время нам объявили, что его задержали в Харькове и отправили служить "к белым медведям". Военного суда и дисциплинарного батальона он избежал потому, что сбежал до принятия присяги.

Начались обычные армейские будни. Подъём в 6 утра, отбой в 22 часа. Утром, за десять минут до сигнала "подъем", дежурный по роте сначала поднимал заместителей командиров взводов. Ровно в 6 часов, по команде дежурного "рота подъём!", все должны были вскочить, одеться и построиться в течение 45 секунд. Если хоть один солдат в это время не укладывался, то следовала команда дежурного "отставить!". Это означало, что всем нужно было опять раздеться и лечь в кровати. Так повторялось до тех пор, пока мы не укладывались в 45 секунд.

Обычная спичка горит примерно 45 секунд, поэтому иногда дежурный, подняв роту, зажигал спичку. Все должны были одеться и построиться пока она догорит. Построив личный состав в коридоре казармы, дежурный докладывал старшине или одному из замкомвзводов о построении роты к утреннему осмотру. Затем происходила перекличка личного состава. Услышав свою фамилию, солдат должен был чётко и громко ответить "я!". За отсутствующих отвечали командиры отделений, например: "в наряде!", или "в санчасти!".

Кроме проверки наличия личного состава, проверялся также внешний вид военнослужащих и соблюдение правил личной гигиены. Затем рота с голыми торсами, независимо от погоды, выбегала на улицу, на зарядку. Иногда во время зарядки бегали вокруг воинской части или преодолевали полосу препятствий. Потом умывание холодной водой (горячей в казарме не было), заправка кроватей и построение на завтрак. После завтрака снова построение и в 8.00 развод на занятия или на работы. В 13.00 обед. На приём пищи в столовой отводилось 10 минут. Солдаты и сержанты должны были прибывать в столовую в чистой одежде и начищенной до блеска обуви, строем, под командой одного из заместителей командиров взводов. У входа, на улице, стояли умывальники для рук с сильно хлорированной водой.

Зайдя в столовую, солдаты снимали головные уборы и занимали свои места за столами, за каждым по 10 человек, по 5 с каждой стороны. Затем следовали команды замкомвзвода: "рота, садись!" и "раздатчики пищи – встать!". По этой команде за каждым столом вставал один солдат, который начинал половником раскладывать кашу по тарелкам. Самому раздатчику на приём пищи оставалось меньше всего времени. Через 10 минут сержант подавал команду: "Рота встать! Выходи строиться!". Категорически запрещалось брать с собой недоеденный хлеб. За это сержант выводил нарушителя из строя и заставлял его съесть кусок хлеба перед своими товарищами. После обеда построение и развод по работам и местам несения службы. Ужин в 19.00.

После ужина построение и развод на работы (уборка территории и т.п). В 21.00 сбор личного состава в казарме для личных дел: подшивание, чистка, стирка, глажка и т.д. В 21.45 вечерняя проверка. 22.00 отбой. Перед вечерней проверкой проводилась так называемая "вечерняя прогулка", во время которой рота ходила строем по плацу и исполняла строевую песню. У каждой роты песня была своя, например "не плачь девчонка", "у солдата выходной" и так далее.

В июле 1980 года в Москве проходили XXII летние олимпийские игры. Замполит нашей роты разрешил посмотреть по телевизору церемонию торжественного открытия игр, которая состоялась 19 июля 1980 года на большой спортивной арене Центрального стадиона имени Ленина в Лужниках. 

Каждую неделю, по воскресеньям вечером, в полку был коллективный просмотр кинофильмов. Рота за ротой, строем, мы шли в летний "кинотеатр" под открытым небом, где рассаживались на деревянных скамейках. Показывали всегда какую-нибудь нудную пропагандистскую чушь типа "Ленин в октябре", "Коммунист" и т.п., поэтому многие солдаты, устав за день, на этих киносеансах крепко спали. Если конечно комары позволяли.

В конце мая полковая баня закрылась на ремонт, поэтому мыться нас водили на речку Мжа, протекавшую невдалеке. Наш батальон, поротно и с песнями, по пыльной просёлочной дороге шагал к месту помывки. Каждая рота занимала отведённый ей участок берега. Так как наша рота была 8-й, то мы оказывались ниже по течению, чем первые роты. В нашу сторону текла уже мутная и мыльная вода. После такой "помывки" мы возвращались в казармы по той же пыльной грунтовой дороге. Сотни солдатских сапог поднимали большое облако пыли, в котором мы и двигались. В результате, в полк мы приходили ещё более грязными, чем до помывки. Раздевшись до пояса, смывали с себя грязь в умывальнике казармы. 

Раза два или три за полгода ездили на стрельбище, учились стрелять из карабинов. Зато сборку-разборку оружия мы отработали до автоматизма, могли это делать с завязанными глазами. Если солдат в армии нечем было занять, то всегда объявляли разборку-сборку и чистку оружия.

11 июня 1980 года наш полк подняли по учебной тревоге. В полной экипировке, с карабином за плечами и с котелком, флягой и подсумком на боку, надо было пробежать 10 километров к месту сосредоточения, где предстояло разбить полевой лагерь, установить палатки и всё такое. Затем, после обеда из полевой кухни, свернуть лагерь, погрузить военное имущество на грузовики, и снова совершив 10-ми километровый пеший марш-бросок, вернуться в казармы.

Бегать я любил ещё со школы, поэтому одолеть каких-то 10 километров для моего молодого организма было сущим пустяком. Однако не для всех эта дистанция оказалась лёгкой. Был у нас в роте азербайджанец Юсупов; уже через пару-тройку километров он начал отставать, а потом выдохнул "я нэ магу болшэ" и сел на обочине дороги. К нему подбежали два сержанта, подхватили за руки и поставили на ноги. Но Юсупов кричал "я всо равно нэпабигу". Вся рота остановилась, а сержант приказал одному из солдат отдать свой карабин Юсупову.

Таким образом, вместо одного, у него за плечами оказались 2 карабина. Сержант скомандовал: "рядовой Юсупов, бегом, марш!", и дал ему хлёсткий подзатыльник. Всю оставшуюся дистанцию за Юсуповым бежали сержанты и подгоняли его пинками. Юсупов пыхтел, краснел от усталости и злости, но бежал. По его лицу ручьями тёк пот. Периодически он угрожал сержантам, кричал "всэх зарэжу!".

По прибытии к месту назначения, в небольшой лес, нам приказали развернуть и установить палатки. Так как командир нашего 3-го взвода ст. лейтенант Харитонов по какой то причине отсутствовал, то временно мы оказались в подчинении у командира 1-го взвода ст. лейтенанта Олега Гаврилко. О нём я уже писал выше. Это был единственный офицер в роте, а может и во всём батальоне, которого все солдаты дружно ненавидели. И вот под его руководством мы начали устанавливать палатки. Не сговариваясь, мы стали делать всё наоборот: то не там колышек забьём, то не тем концом, то палатку другой стороной развернём. Лицо старлея сделалось багровым от злости. В наш адрес летели такие слова как "придурки", "кретины" и т.п. Но мы были довольны своим тихим саботажем, тем что его допекли, и только ехидно ухмылялись.

На обратном пути история с Юсуповым повторилась. В какой-то момент он снова остановился и сел на обочине дороги. На этот раз даже разулся, снял сапоги, видимо натёр ноги. Сержантам опять пришлось применить к нему силу, а в их адрес вновь полетели угрозы. 

Туркмен Чарыев, которому бежать было ещё труднее из-за его полной комплекции, стойко переносил это испытание. Он отстал от колонны, весь взмок, покраснел, но бежал из последних сил. Вечером после отбоя сержанты повели Юсупова в туалет "для воспитательной беседы". Что там произошло – я не видел, но догадаться было не трудно. Юсупов вышел с разбитым носом, из которого сочилась кровь.

После этого он с сержантами больше никогда не спорил, и уж тем более не угрожал. Это был единственный случай рукоприкладства со стороны младших командиров за 6 месяцев службы в учебном полку в Мерефе. Вся рота понимала, что наши сержанты правы и Юсупову никто не сочувствовал. В армии должна быть железная дисциплина и беспрекословное исполнение приказов командиров, в противном случае это уже будет не армия а неуправляемая, вооружённая толпа.

Был в нашей роте солдат по фамилии Зайцев, худощавый и слегка сутулый парень высокого роста. Призывался он из Москвы. Зайцев искал малейший повод, чтобы уклониться от несения службы и оказаться в санчасти. То натрёт ноги из-за неправильно намотанных портянок, то у него голова якобы болит, то живот, то ещё что-нибудь.

Однажды, во время осмотра прикроватных тумбочек, командир отделения обнаружил у него незапечатанное письмо и прочитал его. Тут же последовала команда: "рота строиться!" и "рядовой Зайцев выйти из строя". Сержант зачитал письмо Зайцева всей роте. Оно было примерно следующего содержания (цитирую по памяти): "Дорогая бабушка. Мне в армии очень тяжело, даже не знаю как я выдержу эти 2 года. Мы почти ежедневно бегаем многокилометровые кроссы, ноги у меня стёрты до кровавых мозолей, а меня не отпускают в санчасть. Кормят нас плохо и мало, я постоянно голодаю...". Ну и дальше в том же духе. Заканчивалось письмо просьбой: "Дорогая бабушка, вышли мне, пожалуйста, немного денег". Всё это было некоторым преувеличением, а местами откровенным враньём. Кроссы мы бегали, но не ежедневно, кормили действительно плохо, но никто не голодал. Зайцев стоял перед строем с красным от стыда лицом и, опустив голову, смотрел на носки своих начищенных до блеска сапог, а вся рота над ним смеялась.

После этого сержант отвёл Зайцева в санчасть на медосмотр. Вместо "кровавых мозолей" у него были констатированы лишь небольшие потёртости из-за неправильного наматывания портянок. Когда он вернулся в расположение роты, сержант усадил его за стол и продиктовал письмо, примерно следующего содержания: "Дорогая бабушка, прости меня, я в предыдущих письмах тебе врал. Со здоровьем у меня всё хорошо. Никаких многокилометровых кроссов мы ежедневно не бегаем, и с питанием тоже всё хорошо…". Когда письмо было написано, сержант его запечатал и сам отнёс на почту.

Кстати, о письмах. В полку был заведён такой порядок, что полученное письмо по прочтении надо было в течение часа уничтожить. Хранить письма солдатам срочной службы почему то категорически запрещалось.

В армии, на основе личных наблюдений, у меня сформировалось стойкое мнение о людях разных национальностей. Возможно оно субъективное, поскольку трудно составить объективное и непредвзятое мнение о всём народе, наблюдая за небольшими изолированными группами его представителей. Начну с русских; в основном это были хорошие люди, но из русских я бы выделил отдельную подгруппу – москвичей. У нас в роте их было несколько человек. Все они держались несколько обособленно от остальных. Если кто-нибудь из москвичей получал посылку из дома, то делился только со своими земляками-москвичами, что выглядело странно, т.к. было принято делиться со всем отделением или взводом.

Москвичи, как жители столицы, считали себя элитой и смотрели на остальных немного свысока. Помню, как один из них спросил у меня, откуда я призывался. Я ответил, что из Риги, на что москвич высокомерно изрёк: "ну понятно, из деревни". Поэтому в отношении москвичей, отличавшихся высокомерием и завышенным самомнением, у остальных солдат присутствовало некоторое раздражение, или даже презрение.

Украинцы тоже были хорошими людьми и солдатами, из общей массы ничем не выделялись. Кроме того украинцы очень трудолюбивые и дружелюбные, с ними хорошо было ходить в наряды, они не отлынивали от работы. Из кавказцев я бы отдельно выделил грузин. Они наиболее близки к нам восточноевропейцам по менталитету. Про остальных промолчу.

Туркмены – спокойный, трудолюбивый и простой народ. Они очень плохо знали русский язык. В нашей роте было три туркмена, и лишь один из них мог немного изъясняться по-русски. Остальные первое время не понимали вообще ни слова. Правда, быстро выучили разные команды и такие нужные слова как столовая, завтрак или обед. Немного говорил по-русски только добродушный туркмен Чарыев. Он часто становился объектом для наших шуток из-за своего излишнего веса. Военная форма самого большого размера была ему маленькой, и её приходилось подгонять по размеру в полковой мастерской, а в голенища сапог вшивать вставки.

Служил в нашей роте один долганин, представитель малого народа Севера. Этот солдат был необыкновенно талантливым художником-самородком. Мог за несколько минут нарисовать карандашом портрет любого сослуживца с фотографической точностью. А как талантливо он рисовал карикатуры и шаржи! Однажды нарисовал карикатуру на ненавистного всем ст. лейтенанта Гаврилко, вся рота долго хохотала. Само собой разумеется, что этого художника назначили редактором боевого листка роты. По моей просьбе он нарисовал мне в записной книжке дружеские шаржи на некоторых сослуживцев. К сожалению позже эту записную книжку я потерял. Сегодня я уже не помню фамилию того художника, всё же сказываются годы. У меня в памяти остался лишь его внешний облик с узким разрезом глаз и мягкая манера обращения с товарищами. А его фамилия из памяти напрочь исчезла, так бывает.

Единственный казах в нашей роте по фамилии Боктиков был дружелюбным и открытым парнем невысокого роста. Как-то раз, когда мы работали в колхозе, рядом на лугу паслись кони. Боктиков подошёл к одному из них, вскочил на спину и поскакал по кругу, без седла. А потом стал демонстрировать нам свои навыки верховой езды. Оказалось, что до армии он работал в каком-то коневодческом колхозе у себя в Казахстане, и ему там часто приходилось ездить верхом.

Рядовой Гринберг был евреем по национальности и часовым мастером по гражданской профессии. Его сразу определили в полковую мастерскую, где он ремонтировал часы офицерам и солдатам. Однажды сломались мои старенькие наручные часы "Ракета". Гринберг их починил и предложил заменить ещё и циферблат на более крутой, с надписью "Cardinal". В то время в СССР под маркой "Cardinal" выпускалась та же "Ракета", только в экспортном варианте, поэтому циферблат подходил. Мои часы, на зависть товарищам, стали выглядеть как заграничные.

Российский немец Ляхер ещё на гражданке успел пристраститься к алкоголю и, оказавшись в армии, испытывал сильную "жажду" из-за невозможности выпить. Впрочем, выход из сложившейся ситуации он нашёл быстро. Как то мы заметили, что Ляхер находится навеселе. Оказалось, что он купил в полковом солдатском магазине флакон одеколона, разбавил его водой в своей фляге и выпил. Однажды с ним произошёл случай как в фильме "Джентльмены удачи". В магазине не оказалось одеколона и Ляхер купил какой-то лосьон, видимо решив что он на спиртовой основе. Когда стал пить, то у него изо рта пошла пена а мы долго хохотали. Когда о пристрастии Ляхера узнал наш командир отделения, то забрал у него флягу, чтобы не было в чём разводить одеколон.

Эстонец Янно Тынну был парнем высокого роста и крепкого телосложения. Я быстро нашёл с ним общие темы для разговоров и мы подружились. Он был хорошим, дисциплинированным солдатом и открытым, трудолюбивым и добрым человеком. С ним было легко в нарядах, так как он никогда не отлынивал от работы, не сачковал. После учебки наши пути разошлись, мы продолжили службу в разных частях.

Однажды командир полка решил построить в учебных целях различные полевые военно-инженерные сооружения: блиндажи, землянки, окопы для укрытия техники... Для этого требовалось много леса кругляка — брёвен. Близлежащее лесничество, куда обратилось командование полка, в выделении древесины нам отказало; так говорили. Тогда было принято решение лес украсть. Поручили это нашей 8-й роте. Помню, подняли нас утром раньше обычного, и бегом погнали в небольшой сосновый лес, находившийся не так далеко от территории части.

Непосредственно этой операцией руководил командир 1-го взвода старший лейтенант Гаврилко. Когда мы прибыли на место, край солнца только-только показался из-за горизонта. Подгоняемые офицером одни солдаты валили деревья, другие распиливали стволы на брёвна и носили их в часть. Я попал на самые тяжёлые работы, в команду по переносу брёвен. В результате этой операции через месяц на учебном полигоне полка были построены блиндажи, укрытия для техники и прочие инженерно-полевые сооружения, но их возведением занималась уже другая рота.

Солдат нашего полка часто использовали на различных сельскохозяйственных работах в колхозах. Называлось это шефской помощью. Мы косили сено на неудобъях – в оврагах и балках, собирали на полях помидоры, морковь, лук и даже мак (маковые головки). Несколько раз прорежали лесополосы вдоль дорог, топорами вырубали там кустарник. Больше всего нам нравилась работа на бахче по сбору арбузов и дынь, куда мы ездили несколько раз. Украинские арбузы и дыни меньше астраханских и узбекских по размеру, но по вкусу ничуть им не уступают, такие же сладкие. Обычно работа на бахче начиналась с того, что сначала мы ели эти ягоды и овощи. И лишь наевшись вдоволь, начинали их собирать.

Поездки в колхозы всем нравились ещё и потому, что они вносили некоторое разнообразие в нашу монотонную солдатскую жизнь. Во-вторых, они позволяли нам немного посмотреть Украину, были чем то вроде экскурсии. В-третьих, а для нас это было немаловажно, в колхозах кормили нормальной "гражданской" едой. На третье часто давали булочку и бутылку лимонада. Кроме этого, каждый получал ещё и по две пачки сигарет "Прима". Поскольку я не курил, то менял свои сигареты у товарищей на дополнительные булочки или лимонад.

Мама бережно сохранила все мои письма из армии. В одном из них я писал: "Мы часто ездим в колхоз имени Щорса и проезжаем через райцентр Новая Водолага. Это городок величиной примерно с Поставы, или может чуть меньше, но очень грязный, почти нет заасфальтированных улиц. Здесь так принято, что каждый частный дом огорожен высоким дощатым забором, как в фильмах, в которых показывают жизнь до революции на селе. Наши Поставы гораздо чище и красивее".

Гражданское население на Харьковщине относилось к солдатам очень хорошо. Когда мы работали в поле, то нередко женщины из близлежащих хуторов и сёл угощали нас вишнями, грушами и другими ягодами и фруктами из своих садов. Иногда предлагали "бедным солдатикам" сало с хлебом или молоко. Везде в сельской местности тогда была слышна только украинская речь. Поэтому после агрессии России против Украины в 2014 году, мне было странно слышать из уст российских политиков и пропагандистов, что Харьковщина, это якобы "российская земля". Конечно же украинская! Русскую речь тогда можно было услышать только в самом Харькове. В городе русский язык в то время действительно преобладал, в отличие от села.

Однажды мы работали в каком-то колхозе и на ночь нас разместили в пустующей летом сельской школе. В тот вечер в местном клубе были танцы, и наш офицер разрешил на пару часов туда сходить. Помню, что все девушки-украинки там были очень стройные и красивые. Как называлось то село – я уже не помню, но оно выглядело типично по-украински; небольшие домики с побеленными снаружи стенами и покрытыми соломой крышами. В садах росло много вишен, яблок и больших сладких груш, за которыми мы тайком лазили в сумерках.

За время службы в "учебке" я несколько раз побывал в Харькове. Наш взвод пару дней работал в цеху завода "Электромашина", который выпускал электродвигатели. Мы готовили там площадку под установку нового оборудования, выносили из цеха металлолом и разный мусор.

В другой раз я попал в группу, которая помогала офицеру нашего полка с переездом, он получил жильё в Харькове. Мы выгружали из грузовика мебель и заносили её в квартиру. Помню, что больше всего пришлось повозиться с пианино, которое поднимали то ли на 4-й, то ли на 5-й этаж дома по узкой лестнице. Когда всё перетаскали, офицер отвёл нас в городскую столовую и оплатил обед. После полковой столовой это был праздник для наших желудков.

У другого офицера нашего батальона тесть и тёща жили в селе Утковка, недалеко от Мерефы. Как-то раз этот старший лейтенант заговорщическим тоном тихо спросил у нас, кто хочет немного поработать, помочь его родственникам по хозяйству. Вызвались несколько человек, в том числе и я. Ведь работа за пределами воинской части, это хоть какое-то разнообразие. Делалось это конечно нелегально, хотя видимо и с ведома командира роты майора Акимова. Мы, это человек 5-6 добровольцев, во главе со старшим лейтенантом, перелезли через забор воинской части и направились пешком в Утковку, которая только по украинским меркам была селом. В Беларуси или Латвии населённый пункт с несколькими тысячами населения считался бы городом.

В то время в Утковке работало несколько промышленных предприятий: завод железобетонных конструкций, консервный завод, и что-то там ещё. Прибыв на место, мы приступили к работе на крестьянском подворье: очистили свинарник от навоза, сложили дрова в поленницу и при помощи плащ-палаток перенесли с поля в сарай сухое сено. Когда всё было сделано, хозяин накормил нас вкусным и обильным обедом. Пока его зять-офицер курил на улице, он щедро наполнил наши фляги домашней вишнёвой наливкой.

С этой наливкой мы "спалились" на обратной дороге. Азербайджанец Юсупов, который тоже был в нашей группе, всё время прикладывался к фляге и вскоре захмелел. Это заметил офицер и приказал открыть фляги. Понюхав, он всё понял и заставил вылить содержимое на землю. Его можно было понять, ведь пьяные солдаты могли привлечь внимание старших офицеров полка, которые возможно были не в курсе нецелевого использования рядового состава.

Во время службы мы периодически ходили в наряды: как по роте, так и по полку – в солдатскую столовую, на хоздвор, в кочегарку и в караул. Самым неприятным был наряд на хоздвор в свинарник. Свиней там выращивали для полковой столовой. Еду, отходы из кухни, доставляли на повозке, запряженной осликом (см. фото). Всего на хоздворе было два ослика, которых подарили полку родители солдат со Средней Азии. Отходов было мало, а свиней много, поэтому еды им катастрофически не хватало. Животные были тощими и постоянно голодными. Отходы из бочки по корытам надо было разливать ведром. Завидев солдата с ведром, стадо свиней с визгом мчалось к корытам, топча и калеча маленьких поросят. Нужно было быть осторожным, чтобы свиньи не сбили с ног.

Тот самый ослик. Фото из "Одноклассников".

С этого наряда солдаты возвращались в казарму в грязной форме, забрызганной навозом и помоями. Приходилось стираться в умывальнике. Но так как сменной формы не было, то постиранную одежду сразу одевали и сушили на себе. Это не доставляло нам особых неудобств, так как всё лето 1980 года на Харьковщине стояла очень жаркая погода. От мокрой формы шёл пар, но уже скоро она становилась сухой. То же самое было и после наряда по кухне; как ни осторожничай, а китель и брюки становились грязными и их приходилось перестирывать.

Самым лёгким был наряд в кочегарку при столовой: утром привезёшь 5-6 тачек угля и отдыхаешь весь день, поддерживая огонь в топке. В конце смены надо было почистить топку, вывезти шлак и на этом всё. Приняв душ, можно было возвращаться в казарму.

В августе 1980 года ко мне на пару дней приезжали родители. Для таких случаев на проходной полка была предусмотрена комната свиданий, где стоял стол и несколько стульев. Обычно на свидание к родителям солдат отпускали с 16:00 до 18:00, всего на 2 часа. Но можно было договориться, чтобы командир роты отпустил на более продолжительное время. Для этого надо было занести ему какой-нибудь презент. Мои родители передали майору Акимову через дежурного по КПП бутылку Рижского бальзама, поэтому меня отпустили сразу на полдня. Помню, что родители очень удивились тому, как я сильно загорел. И действительно, я тогда был похож на индуса, цвет кожи под палящими лучами южного украинского солнца приобрёл коричневый оттенок, ведь перед этим мы несколько недель работали на колхозных полях, раздевшись до пояса.

По территории полка военнослужащим срочной службы (кроме сержантов) разрешалось передвигаться вне строя только бегом. Скажем, в чайную, магазин, полковую мастерскую или ещё куда-нибудь, если солдат был вне строя, ему приходилось бежать. При этом, замедлившись, следовало отдавать честь всем встреченным по пути сержантам и офицерам.

На территории части стоял памятник Ленину. При прохождении мимо него строем всегда следовала команда: "равнение на право!", или "равнение налево!", в зависимости от того с какой стороны памятника проходили. Таким образом гипсовому истукану (Ленину) тоже "отдавали честь". 

13 сентября 1980 года я писал родителям: "Несколько дней тому назад в цехе одного Харьковского завода произошёл взрыв, говорят были жертвы и разрушения. Две роты нашего полка ездили разбирать завалы и вытаскивать из-под них пострадавших. Нашей роте повезло, как раз в тот день мы заступили в наряд по полку. Если бы не наряд, то тоже возможно поехали бы".

Знамя полка. Фото из интернета

В начале ноября 1980 года наша служба в учебном полку ГО в Мерефе подошла к концу. Мы получили удостоверения специалистов и ждали распределения к постоянным местам службы в линейные части, или, как мы тогда говорили "в линейки". В письме к родителям я тогда писал: "Нас научили как заводить электростанцию и всё. Зато почти каждый день бывает никому не ненужная строевая подготовка с оружием". В Мерефу стали прибывать офицеры из частей ГО со всего Советского Союза. Они набирали себе "специалистов". Вскоре меня распределили в Краснознамённый Уральский Военный Округ (сокращённо КУрВО).

И вот мы уже в вагоне поезда Харьков-Свердловск (ныне Екатеринбург). Мы – это человек около сорока солдат, которых распределили в разные части ГО на Урале. В дорогу нам выдали сухой паёк. Сопровождал нас офицер, старший лейтенант из штаба ГО Уральского Военного Округа. Поезд медленно шёл на восток. Солнечная Украина осталась позади. Чем дальше, тем суровее становились пейзажи за окном. Россия. Проехали Пензу, Ульяновск, мост через реку Волга, Казань, и через трое суток прибыли в Свердловск (ныне Екатеринбург), неофициальную столицу Урала. Оттуда электричкой добрались до Первоуральска, где стоял полк Гражданской Обороны. В Первоуральске меня приятно удивила хорошая солдатская столовая; кормили там гораздо лучше чем в Мерефе, да и сама столовая выглядела приличнее. В казармах этого полка пробыли трое суток, после чего нам объявили, что 20 человек останутся служить в Первоуральске, и зачитали их фамилии. Моей среди них не оказалось. Остальных распределили по другим частям ГО на Урале.

Меня, и ещё одного солдата из Первоуральска, отправили в Пермь, в отдельный механизированный батальон войск ГО (в/ч 641629). В этом батальоне мне предстояло служить ещё полтора года. Но это уже совсем другая история.

Мобилизация 1944/1945

Иллюстрационное фото из интернета

23 июня 1944 года Советская армия начала Белорусскую наступательную операцию, известную как операция «Багратион». К концу июля со всей территории БССР немецкие оккупанты были изгнаны. Для восполнения понесённых тяжёлых потерь в живой силе, советские военкоматы начали призывать в Красную армию местных мужчин, жителей Беларуси. Кроме военкоматов, ставкой Верховного Главнокомандования Красной Армии, приказом от 9 февраля в 1942 г. за № 089, было предоставлено право призывать на военную службу также командирам дивизий и даже полков, чем наступавшие войска активно пользовались. 

Поляки, а также значительная часть белорусов из новых западных областей БССР, Красную Армию воспринимали как чужую и служить в ней категорически не хотели. Для советской власти призывники из западных областей Беларуси и Украины тоже были чужими, людьми второго сорта, которым на фронте особо не доверяли. Считалось, что они на протяжении длительного времени подвергались враждебной антисоветской агитации, сначала польской а потом немецкой. Их зачастую в "бой" (точнее на убой) гнали неподготовленными, без оружия и в гражданской одежде. Для Сталина и его клики все жители оккупированных немцами территорий были потенциальными предателями, не более чем "пушечным мясом".

Страшные картины бессмысленных лобовых атак запечатлены во многих воспоминаниях и письмах немецких солдат: «Вновь занимая территорию, Красная Армия призывает всё население, мужчин и женщин.... Они используются для увеличения числа и массы атакующих. Эти невооружённые гражданские [...] подозревались в сотрудничестве с нами и во многих случаях буквально расплачивались жизнью за это подозрение.... Большие плотные массы людей маршировали плечом к плечу по минным полям, которые мы только что выставили. Люди в гражданском и бойцы штрафных батальонов двигались вперёд как автоматы, бреши в рядах появлялись только когда кого-нибудь убивало или ранило взрывом мины. Казалось, эти люди никогда не испытывают страха или замешательства. Мы заметили, что те, кто упал, пристреливались небольшой волной комиссаров или офицеров, следовавшей очень близко за массами, за жертвами наказания».

Поэтому большое количество призывников из западных областей Беларуси стремились во что бы то ни стало попасть в Польскую Армию, а советские военкоматы шли на хитрость и обман. Призывников-поляков, несмотря на их отчаянные протесты, записывали беларусами и принудительно направляли в Красную армию. Из-за такой практики в 1944/1945 годах в ряде воинских частей вспыхивали бунты призывников, происходили акции неповиновения. Наиболее известен бунт в 34-й запасной дивизии, где всё прибывшее пополнение числилось белорусами. Однако на руках у некоторых призывников оказались документы, подтверждающие их польское происхождение. Большинство из новоприбывшего пополнения заявило, что им были вручены повестки о призыве в Войско Польское, а когда они явились в военкоматы, их обманом направили в Красную Армию. У нескольких человек сохранились повестки, подтверждающие их слова. Новобранцы отказывались принимать присягу, заявляя, что хотят служить только в Польской армии. В результате разбирательства в особом отделе несколько десятков отказников были репрессированы, а остальные рассредоточены по другим полкам и дивизиям. Подобные бунты призывников происходили также в 18-й и 27 стрелковых дивизиях 19-й армии, а также в целом ряде других советских воинских частей.

В 1944-1945 г. призывники бунтовали в запасных частях, дислоцировавшихся на территории Молодечненской, Полоцкой, Вилейской, Барановичской, Пинской и Полесской областей БССР. Везде советское командование действовало по одному сценарию: наиболее активных репрессировали (вплоть до расстрела), а остальных рассредотачивали по другим воинским частям. И лишь немногим удавалось добиться отправки в Войско Польское.

Молодёжь из западных областей БССР, пытаясь избежать призыва в Советскую армию, зачастую проявляла чудеса изобретательности. Одни за взятку покупали справки о якобы тяжёлом заболевании, но при этом пробирались на запад, чтобы вступить в Войско Польское. Другие пряталась в глухих местах, у дальних родственников, уходила в леса. Советское командование вынуждено было задействовать войска охраны тыла для отлова так называемых «уклонистов». Чтобы с таким трудом собранные призывники не разбежались по дороге, к воинским эшелонам их доставляли как арестантов, под конвоем.

Архивные документы содержат множество трагических фактов мобилизации поляков и западных белорусов в Красную Армию. Вот один из них: «15 июля сего года (1944) при сопровождении 159 мобилизованных из местечка Солы в г. Вилейка, мобилизованные начали разбегаться в лес. В результате применения оружия, сопровождающими убито 18 и ранено 20 человек. В г.Вилейка доставлено только 3 человека».

Но даже если "уклонистов" удавалось отловить и загнать в эшелон, это ещё не значило что они обязательно доедут до места назначения. Например 3 марта 1945г. из Бобруйска был отправлен эшелон с пополнением на фронт в Восточную Пруссию, который сопровождали 30 офицеров и конвой. Несмотря на это, во время следования на участке Барановичи-Волковыск, из эшелона дезертировали 73 бойца, в основном поляки и западные белорусы.

Если судить по публикациям и советским документам той поры, то наибольшее сопротивление мобилизации в Советскую армию летом-осенью 1944 и зимой-весной 1945 г. происходило в Ивьевском, Радуньском, Юрацишском, Вороновском, Ивенецком и Воложинском районах Барановичской области, а также в Поставском, Ошмянском, Островецком и Сморгонском районах Вилейской области БССР. В одной из докладных записок МГБ той поры написано: «Многие военнообязанные этих районов уклоняются от мобилизации и скрываются в лесах [...]. Имеются случаи угроз и даже убийство руководителей с/советов, занимающихся вопросами отправки военнообязанных на сборные пункты [...]. Hалицо массовые случаи саботажа, отказа в приёме повесток об мобилизации, неявки на призыв и вооруженное сопротивление».

Ян Королёнок был родом из под Дунилович (Поставский район РБ). После прихода Советской армии летом 1944 года, чтобы избежать призыва он ушёл в лес. Довольно быстро Ян сколотил группу из числа таких же "уклонистов" и развернул партизанскую войну. В течение девяти лет люди Королёнка на Поставщине наводили страх на местную советскую власть: нападали на сотрудников МГБ и МВД, финансовых агентов, партийных работников, грабили государственные магазины. Часть местного населения им сочувствовала и помогала, иначе Королёнку не удалось бы продержаться на нелегальном положении девять лет. Чекисты и милиция с ног сбились, устраивали засады, проводили облавы, но всё без толку. Только в 1953 году место расположения группы выдал мальчик-пастушок. Вместе с большинством своих людей Ян Королёнок погиб в бою. Трое суток после этого, для запугивания местного населения, его тело было выставлено для всеобщего обозрения возле отдела милиции в Воропаево.

Тема мобилизации 1944/1945 годов для меня не чужая. Мой дядя Чеслав К., старший брат отца, бывший житель застенка Свяцишки Поставского района, был призван в Советскую армию ранней весной 1945 года, после чего оказался в запасном полку в Борисове. После войны, уже из Польши, он писал своей маме (моей бабушке): «Весной 1945 года нас, группу призывников-поляков с Поставщины, обратившихся к командиру с просьбой направить нас в Польскую Армию, загнали по грудь в реку Березина. Вода была ледяной. Советский офицер, стоявший на берегу, злобно сказал: «ну что, бляди польские, я из вас сделаю белорусов! Кто вспомнит, что он белорус, тот может выходить на берег. А поляки будут стоять в воде пока не сдохнут...». Мой дядя стоял в ледяной воде до конца, что впоследствии привело к заболеванию почек, от которого он и умер в возрасте 36 лет. Его смерть на совести советских оккупантов.

Другой житель Поставского района, Станислав Юрковлянец, вспоминал: «В 1944 году советы объявили мобилизацию в свою армию, которая касалась и моего 1926 года рождения. Чтобы избежать призыва, я уехал в соседние Свенцяны, входившие в состав Литвы. Там юношей моего года рождения ещё не призывали… ». Позже С.Юрковлянец добрался до Варшавы и добровольцем вступил в Войско Польское.

В «Monografii wsi Michnicze» бывший житель Поставского повета Хенрик Жебровский писал: «18 июля (1944) была объявлена мобилизация молодых мужчин. Мы, согласно с полученной от АК инструкцией, свидетельствовали, что мы поляки. Но на наши свидетельства нам отвечали, что «ты дурак, а не поляк», и отправили в железнодорожные строительные батальоны. Они назывались «железнодорожный стройбат». [...] В конце концов, мы сбежали целой группой из под Подбродья и снова явились в Поставский военкомат, где заявили, что хотим идти служить в Польскую армию. Сначала нас всё равно записали беларусами, но после протестов, в конце концов, всё же направили в Польскую Армию генерала Берлинга. Мы поехали в Молодечно. Там ещё раз поделили на беларусов и поляков и наконец-то отправили через Волковыск и Гродно в Белосток. В Белостоке всю нашу группу включили во 2-й запасной полк Войска Польского...».

Ю.Толканович, в своей биографической книге «Судьба человека», писал: «…Однажды ноябрьским вечером (1944) прогуливаясь по улице Ильи (Вилейская обл.), я заметил медленно идущую девушку. Поравнявшись, я поднял глаза и узнал в ней знакомую. Девушка меня тоже узнала […]. Она работала секретарём в военкомате. Она мне тихо прошептала: «У меня важная новость, на тебя уже оформлена мобилизационная карта. Я должна в течение 3-х дней вручить тебе повестку. Только тихо! Смотри не проболтайся, потому что это меня погубит». От такой новости я остолбенел. Так же тихо спросил у неё: а что мне делать? Немедленно ехать в Польшу! Я тоже поеду! Усмехнулась грустно, приложила палец к губам и пошла дальше…».

Толканович вспоминал, что во время немецкой оккупации, в начале войны, как-то ночью прилетел советский самолёт, с которого сбросили листовки, в которых по-польски было написано: «Поляки (...), сейчас мы должны вместе защищать родную землю». [...]. «Писали по-польски, а после войны уже не считали нас поляками».

В январе 1944 года к немцам перебежал командир разведроты 253-й стр. дивизии капитан Игорь Капор. На допросе он показал, что в декабре 1943 года он находился на переподготовке при разведотделе штаба фронта, где был ознакомлен с приказом НКВД о том, какая судьба ждёт жителей Белоруссии, когда вновь вернутся советские войска. Мужчин предполагалось отправить на передовую и бросить в бой невооружёнными и не обученными. Справедливости ради замечу, что историками этот приказ до сих пор не обнаружен, но дальнейшие действия советских войск в Белоруссии и Украине ему во многом соответствовали.

Бывший офицер-фронтовик, кавалер 2-х орденов Александра Невского – Михаил Сукнёв, в книге «Записки командира штрафбата» писал: «Был устный приказ, который передал нам особист Проскурин: украинцев ставить впереди огневых точек. Рядом, по возможности, сибиряков, и позади дзота – комсомольца или коммуниста. Это чтобы не сбежал к немцам украинец, тот, у которого семья в оккупации...».

Американские историки – эмигранты Иосиф Дуглас и Фёдор Черон, бывшие советские военнопленные, свидетельствовали, что освободив от немцев определённую территорию, советское командование собирало всё военнообязанное население и, часто без оружия и военной формы, гнало его в бой. Бывалые солдаты называли таких наспех мобилизованных «воронами» (по цвету чёрных гражданских пиджаков) или «пиджачниками». В наступлении «ворона» могла быть вооружена лопатой, штыком, палкой (как это показано в фильме Никиты Михалкова «Цитадель»), а в редких случаях винтовкой Мосина XIX века, с которой она не умела толком обращаться. Со временем уцелевшие «вороны» получали обмундирование, но шансов дожить до конца войны у них было немного.

Объективности ради замечу, что просоветски настроенные историки напрочь отвергают существование т.н. «ворон» и «пиджачников», мотивируя это отсутствием статистики. Однако не только в мемуарах бывших солдат Вермахта, но и в сотнях воспоминаний советских фронтовиков есть упоминания об использовании «пиджачников», а на оккупированных территориях Украины, Беларуси и России сохранились воспоминания многих очевидцев.

Вот что рассказывал о боях в Беларуси бывший фронтовик, командир взвода В. Дятлов: «Мимо, по ходу сообщения прошла цепочка людей в гражданской одежде с огромными сидорами за спиной. – Славяне, кто вы и откуда, спросил я. – Мы с Орловщины (ранее оккупированная территория. Авт.), пополнение. – Что за пополнение, когда в гражданском и без винтовок?
– Да сказали, что получим в бою...». [...] И вот атака. Поднялась цепь, извиваясь чёрной кривой змейкой. За ней вторая. И эти чёрные извивающиеся и двигающиеся змейки были так нелепы, так неестественны на серо-белой земле! Чёрное на снегу – прекрасная мишень. И немец поливал эти цепи плотным свинцом...».

Немцы удивлялись, им было непонятно такое отношение советского командования к своим людям. Не случайно призывников из Западных Белоруссии и Украины, насильно загнанных в Красную армию, они называли "Beute soldaten", т.е. трофейные солдаты.

В августе 1944 года, по указанию из Москвы, в Люблине был создан так называемый Польский Комитет Национального Освобождения (ПКНО), который провозгласил себя временным правительством. 15 августа 1944 года он объявил всеобщую мобилизация в Войско Польское (WP). По договорённости, при некоторых советских военкоматах в Западной Беларуси стали работать и польские офицеры. Таким образом, в Войско Польское было призвано 41.072 человека, часть из которых были этническими беларусами, которые сознательно объявили себя поляками, чтобы избежать призыва в Красную Армию. Польские офицеры относились к этому с пониманием, в шутку называя таких людей «исполняющими обязанности поляков».

Похожая ситуация, но со своей спецификой, была с призывниками и в Украине. Вот что писал о мобилизации на освобождённых территориях Украины в 1944 году, участник войны генерал Пётр Григоренко: «Людей в стране уже не было.... Требовали изыскания людских ресурсов на месте – мобилизации воюющих возрастов на Западной Украине… Нехватка людей была столь ощутима, что мобилизацию превратили по сути в ловлю людей, как в своё время работорговцы ловили негров в Африке.... Мы оцепили село на рассвете. Было приказано в любого, кто пытается бежать из села, стрелять после первого предупреждения. Вслед за тем специальная команда входила в село и, обходя дома, выгоняла всех мужчин, независимо от возраста и здоровья, на площадь. Затем их конвоировали в специальные лагеря».

Освобождение Киева в 1943 году было приурочено к 26-й годовщине Октябрьской революции. Чтобы угодить Сталину, советские военачальники загубили сотни тысяч человеческих жизней, но приказ выполнили. Украинский историк Владимир Гинда писал, что во время освобождения столицы Украины полегли сотни тысяч человек, которым генералы приказали форсировать Днепр без оружия, без формы, без военного опыта и знаний. Речь идёт о так называемых "пиджачниках", о мобилизованных в Красную армию из освобождённых населенных пунктов,  прозванных "чёрной пехотой" или "пиджачниками"из-за того, что, как уже говорилось выше, в бой они шли без военной формы. Эти люди, по замыслу советской власти, должны были кровью «смыть позор пребывания на оккупированной территории». Было мобилизовано 300 тысяч, а в битве за Днепр их погибло приблизительно 250 – 270 тысяч. Общие же потери в этой битве достигли 380 тыс.

Именно благодаря практике «заваливания неприятеля трупами», когда в бой на неподавленные огневые точки бросались массы необученного пополнения, безвозвратные потери Красной Армии в разы превышали потери Вермахта.

Мобилизацией несчастных людей активно занимались также полевые военкоматы (о чём я уже говорил выше). Забирали всех способных держать оружие, даже 16-17-летних ребят. Формально всё проходило на законных основаниях, ведь Ставкой Верховного Главнокомандования, приказом от 9 февраля в 1942 г. за № 089 было дано право призывать на военную службу не только военным советам армий, но и командирам дивизий и полков. Страшнее всего то, что большинство из таких мобилизованных не проходили никакого обучения, и их без подготовки сразу бросали на передовую. Понятно, что многие из них бессмысленно погибали в первом же бою.

Вот как описал эту бойню в своей автобиографичной «Песне победителя» Григорий Климов: «Когда Красная Армия начала выгонять немцев из Украины, то «домоседов» быстренько собирали, – этим занимались даже не военкоматы, а сами командиры передовых частей, – совали им снова винтовки в руки и, даже не переодев в шинели, в чем были – в первую линию боя! Их так и называли – «пиджачники». Берега Днепра, как весенними цветами, пестрели трупами в разноцветной гражданской одежде».

Те мобилизации и атаки ярко изобразил известный украинский писатель-фронтовик Анатолий Димаров: «Никаких медкомиссий не было. На фронт забирали калек и больных. Я уже в 20 лет был инвалидом, слепой и глухой от контузии, всё равно взяли. И погнали нас на немецкие пулеметы знаете с чем? С половинками кирпичей! Так второй геноцид против украинцев был. Мы были не обмундированы, не вооружены. Нас гнали целый день по лютому морозу, и пригнали в местечко, разрушенное до основания. Выдали те половинки кирпичей, показали громадный водоем, скованный льдом, и сказали ждать сигнала – ракеты. А когда она взлетит, дружно высыпать на лед и бежать на врага, который засел на противоположной стороне за крепким ограждением, и... выбивать его оттуда полу-кирпичами. А он пусть думает, что это гранаты.

Назад повернуть никто не мог, потому что нам показали хорошо оборудованные окопы, в которых через каждые три шага сидели СМЕРШевцы с нацеленными нам в спину пулемётами. Меня спасло лишь то, что я уже порох нюхал и бежал не в первом ряду, а в пятом. Мы добежали метров за сто от того ограждения, немцы нас подпустили. Вы представляете, голый лед, негде спрятаться! И как ударили из пулеметов кинжальным огнем! Ребята передо мной падали, как подкошенные [...], я тоже упал и лежал, а солдат передо мной аж вертелся от пуль, которые в него попадали […] Меня санитары так и подобрали: с намертво зажатым кирпичом в руках».

Военному поколению жителей Западной Беларуси было посвящено Постановление VI февральского пленума ЦК КП(б)Б 1945 года: «О политической работе среди населения». Уже более пяти лет не было независимого Польского государства, прошло пол года как с территории БССР были изгнаны немцы, а в постановлении говорилось: «Партийные организации в Западных областях БССР должны систематически разъяснять населению, что только Советское государство [...] обеспечит трудящимся Западных областей Белоруссии подлинную свободу [...]. Партийные организации обязаны разъяснять...», и т. д. Но людям, которые родились и выросли в независимой Польше, было плевать на всякие там «разъяснения» партийных болтунов. Они могли сравнивать довоенную жизнь с тем кошмаром, который принесла советская власть, и это сравнение было не в пользу советской власти.

Резюмируя вышеизложенное можно с гордостью сказать, что военное поколение жителей Западной Беларуси показало себя настоящими патриотами своей земли. Они рвались бить немцев, но не хотели служить в Советской армии, в армии страны, которая в августе 1939 года вступила в сговор с нацистской Германией и оккупировала их родные места, принеся бесправие, нищету и невиданный террор.

Источники:

• Lucas J. "War on the Eastern Front: the Germas Soldier in Russia". L.1991.
• Сергей Крапивин «В русской армии служыць не жалаю».
• Б. Соколов «Оккупация».
• Воспоминания Станислава Юрковлянца.
• Григоренко П.Г., «В подполье можно встретить только крыс…». М. 1997.
• Григорий Климов «Песня победителя».
• H. Żebrowski, «Monografia wsi Michnicze».
• J.Tołkanowicz: «Los człowieka».
• Воспоминания моего дяди Чеслава К., участника "бунта призывников».
• Сайт Maxpark, статья «Освобождение Киева: сотни тысяч жизней – к празднику Октябрьской революции».
• Другие открытые источники из интернета.

 

 

Псевдоним "Lufa"

Хенрик Величко "Lufa"

На днях на YouTube канале Studio JART FILM появился фильм "Pseudonim Lufa", в котором рассказывается о боевом пути и гибели бойца Армии Краёвой — Хенрика Величко, псевдоним "Lufa". Хенрик Величко (Henryk Wieliczko, polsk.) родился 18 февраля 1922 года в Вильне, в семье Болеслава и Ядвиги (в девичестве Гроховская) Величко. 

Борьбу с немецкими оккупантами Хенрик начал на Поставщине, будучи членом Поставского отделения подпольного Союза Вооружённой Борьбы (Źwiązek Walki Zbrojnej). Летом 1943 года, согласно воспоминаниям Лидии Львув, вступил в отряд Aрмии Kраёвой (АК) "Burza" Антония Бужыньского "Кмицица", действовавший на Поставщине. После разоружения этого отряда советскими партизанами, Хенрик Величко был принудительно включён в группу Винцента Мрочковского, входившую в состав советской бригады Фёдора Маркова. При первом удобном случае сбежал и вступил в 5-ю Виленскую бригаду Армии Краёвой, которой командовал легендарный Зыгмунт Шэндзеляж "Łupaszko". Служил в 1-й штурмовой роте, 1-м, затем 2-м взводе. Участвовал в крупнейших боях 5-й бригады: с немцами 31.1.1944 г. под Ворзянами и с советскими партизанами 2.2.1944 г. под Радзюшами. Дослужился до офицерского звания подпоручник.

После роспуска бригады (23.VII 1944), вместе с несколькими товарищами решил пробиваться на запад в Августовскую пущу, где майор Зыгмунт Шэндзеляж назначил место сбора для тех, кто хотел продолжать борьбу за свободную Польшу. По дороге был задержан советским патрулём и включён в 6-й запасной батальон 2-й армии так называемого Войска Польского. При первой же возможности дезертировал и присоединился к людям Зыгмунта Шэндзеляжа. На территории новой "народной" Польши Хенрик Величко продолжил вооружённую борьбу с местными коммунистическими властями и  советскими оккупантами. 14 марта 1948 года, во время отпуска в связи с болезнью отца, на железнодорожной станции Седльце был опознан и арестован польской службой безопасности (UB). Предпринял неудачную попытку побега. 24.02.1949 r. приговорен военным судом к смертной казни. Приговор исполнен в Люблине 14 марта 1949 года. Место захоронения долгие годы оставалось неизвестным.

24 сентября 2021 года во время пресс-конференции в региональном отделе Института Народной Памяти (IPN) в Люблине, глава этой организации сообщил, что во время розыскных работ, проводившихся 12-15 апреля 2021 года на кладбище на ул. Униацкой в Люблине, были обнаружены останки подпоручника Хенрика Величко, пс. "Lufa".

 

Как школьники из Фалевич поздравили американский народ

Альбом с карточками

В ознаменование 150-й годовщины обретения независимости США, в 1926 году в Польше была принята «Декларация восхищения и дружбы: в память 150-летия независимости Соединенных Штатов 1776-1926 годов». По инициативе президента Американо-Польской Торгово-промышленной Палаты Леопольда Котновского, 4 июля 1926 года был образован специальный комитет, задачей которого являлась организация поздравления американского народа с этой праздничной датой.

Поляки хотели каким нибудь необычным способом поблагодарить американцев за ту роль, которую они сыграли во время 1-й мировой войны и в деле поддержки польского народа в борьбе за независимость. С этой целью по всей стране были разосланы бланки пустых поздравительных карточек, которые потом, после заполнения, надо было выслать обратно в адрес комитета. Таким образом было собрано 30 тысяч карточек с 5,5 миллионами подписей граждан Польши.

Карточки были подшиты в 111 томов альбомов, которые посол Польши в США передал в Белом Доме президенту Герберту Гуверу. Альбомы были богато иллюстрированы известными польскими графиками и содержали пожелания, поздравления и подписи представителей общественных, хозяйственных, академических, военных и религиозных организаций, а также детей польских школ. В настоящее время эти альбомы хранятся в Библиотеке Конгресса США. Пока оцифровано и представлено в свободном доступе только 13 томов, остальные тома (около 28 000 карточек) ещё ждут своей очереди. Среди доступных карточек есть и подписанные учениками и учителями ряда школ Поставского повета, в том числе школьниками начальной школы из д. Фалевичи.

Подписались:

Директор школы: (неразборчиво, фамилия не читается), школьный инспектор В.Сераковский, ученики: Эльжбета Чехович, Феликса Квятко, Валерия Квятко, Ал.Шадовский, Розалия Квятковская, Ян Квятковский, Юзэф Квятковский, Бронислав Квятковский, Вацлав Квятковский, Антони Наумчик, Сильвестр Наумчик, Анна Наумчик, Янина Радко, Валеры Радко, Мария Шнитовская, Антони Жукиан.

 

Карточка, подписанная учениками начальной школы из д. Фалевичи Поставского повета.

 

Сабля и нож

В 134 номере газеты "Echo" за 15.05.1939 года, издававшейся в Лодзи, была опубликована заметка "Сабля и нож. Трагическая смерть военного осадника". Ниже предлагаю вниманию читателей её перевод на русский язык.

"Из Вильно сообщают: в жилище военного осадника, 42-х летнего Стэфана Тышевского*, проживавшего на хуторе Совчино Поставской гмины, пришли Ян и Бронислав Зарецкие, жители застенка Воложино, которые арендовали землю у Тышевского. Они хотели забрать свой сельскохозяйственный инвентарь. Тышевский выгнал Зарецких из помещения, назвав их ворами, и взяв саблю, погнался за ними. Догнав Яна Зарецкого, Тышевский ударил его саблей по плечу, отчего Ян Зарецкий упал. Увидев это его брат Бронислав бросился на Тышевского и нанёс ему четыре раны ножом. Тышевский умер ещё до прибытия врача".

  * Согласно списка осадников Поставского повета, Стэфан Тышевский был офицером, подпоручиком запаса. 

Поездка в Поставы

Антони Миллер (1869 - 1944) был корреспондентом довоенной виленской газеты "Kurjer Wileński", юристом по образованию и литератором по призванию. Писал также под псевдонимом «tutejszy». В мае 1926 года он совершил рабочую поездку в Поставы, впечатления от которой изложил в статье "Przejażdżka do Postaw", то есть поездка в Поставы.

По времени поездка А.Миллера совпала с майским путчем в Варшаве, совершённым под руководством Юзэфа Пилсудского. События в Варшаве 12-15 мая 1926 года историки называют также переворотом или малой гражданской войной, во время которой погибли 215 военных и 164 гражданские лица, а около 1000 человек получили ранения. Поводом к путчу послужил затяжной кризис, тяжёлая экономическая и политическая ситуация в государстве. 

В ходе четырёхдневных эпизодических столкновений на улицах Варшавы, победили войска верные Пилсудскому. Активную поддержку путчистам оказали польские железнодорожники, отказавшиеся перевозить в столицу воинские части, верные президенту и правительству. В результате премьер-министр Польши Винценты Витос и президент Станислав Войцеховски подали в отставку. Было образовано новое правительство во главе с Казимежем Бартлем, в котором Пилсудский занял должности министра военных дел и генерального инспектора Вооружённых Сил. Новым президентом Польши стал профессор Игнацы Мосьцицки. В стране начались довольно успешные реформы.

Эта историческая справка необходима для понимания того, о чём пойдёт речь ниже, в статье Антония Миллера. Далее переходим непосредственно к газетной публикации, в моём переводе с польского.

Казалось бы, судя по карте, что Поставы находятся недалеко от Вильно. Однако добираться туда надо от 5,5 до 6 часов. Потому что удивительно как то проложили железную дорогу: огибает она каждый холм, каждый большой лес, болотистую речку, следствием чего вся дорога идёт зигзагами, и каждую минуту, выглянув в окно, можно видеть изгибающийся поезд, порой почти что под прямым углом. Расстояние по прямой линии в 100 км. на деле удлинилось до 144 км. За ошибку инженеров граждане сегодня платят 7,5 злотых за билет в вагоне третьего класса. Причём вагоны преимущественно старые, купе тесные. «Северная» публика исключительно старательно их замусоривает. Второй класс значительно выгоднее. Даже купе "для некурящих" заняты там .... курящими. Правда туалеты очень чистые, но воды в них мало.

Приближаясь к Поставам, с удивлением замечаю разницу в вегетации растений. Низменные места только начали выныривать из под весеннего разлива; почки берёз только-только украсили деревья кучерявостью своей юной весенней зелени; зато каштаны ещё не выпустили листочки; только лоза и вязы значительно позеленели. Жёлтые цветы калужницы показались из-за серо-зелёной дымки холмов, поглощающих тепло первого жаркого в этом мае дня.... Небо без облаков! Ровные, голые поля при приближении к Поставам сменяются небольшими ельниками и сосняками.

Наконец станция - достаточно импровизированная! Толпа местной интеллигенции окружает меня.... 

— "Что слышно?", 

— "Слава Богу, у вас есть газеты!". 

У меня конечно были ещё, что правда, "несомненные" новости от кондуктора, который приехал Седлецким поездом "прямо с площади 3-х крестов" в Варшаве, но я не хотел ими делиться... Потому что моя информация могла не понравиться "одному из тридцати трёх", занимающего должность наблюдателя за моей лояльностью. (...). Нужно остерегаться людей, которые вопреки уважению, выполняют роль "ока государева".

Местечко это - образ разрушения, которое не исправил шестилетний мир. Когда то, во времена Тызенгаузов, Поставы слыли как очень ухоженное, красивое местечко. Помогала этому и сама местность: возвышенность и большое озеро-пруд. Дома тонули в зелени. На рынке стояли лавки и сукенница. Красивый костёл, построенный в стиле надвисленской готики, господствовал своими острыми шпилями над окрестностями. В настоящее время рынок сохранил свою прямоугольную форму, отсвечивая выщебинами: сгоревшими лавками и домами. От "базара" остались только внешние стены. Дома, в основном одноэтажные, носят следы ремонта, но очень примитивного. Во всём городке 2 небольшие гостиницы, в каждой из которых есть всего по 4-5 номеров. Чистота? Я пожалуй промолчу. Заглянул в кондитерскую, которая "сегодня не работает" по причине чьих то крестин. В «ресторане» гостеприимная хозяйка любезно разместила меня "в спальне сына", чтобы я мог там пообедать, так как, с её слов, "свободных мест нет, эти полицейские и лесники засиделись за пивом".

Из разговора с хозяйкой узнал о сиюминутных настроениях местных жителей. Все верят в Пилсудского. Если пошёл на Варшаву, то "значит так надо" (не знаю, что бы они думали, если бы знали о количестве жертв А.М.). Сейм, говорят единогласно, "не такой нам конец обещал. Брали нас обещаниями, а закончилось всё тем, что с бедных дерут налоги". Поговорил и с беларусами из соседних деревень. Заметил, что почти каждый, нарекая на высокие налоги, говорит, что "последнюю коровку продал". А на мой вопрос - "откуда же вы тогда принесли на рынок молочные продукты?", отвечают: "ну как же, вынужден был другую купить, но худшую. Как же в хозяйстве без навоза".

Разговаривая о событиях в Варшаве, я констатировал известную способность беларусов ориентироваться в ситуации. 

— Кого бы вы хотели, спрашиваю, иметь президентом: Пилсудского или Витоса? 

— Пусть будет Пилсудский, он москалей сюда не пустил!

— А разве вы не хотели бы правительства крестьян с Витосом крестьянином во главе?  

После долгого раздумья один из слушавших меня почесал голову и бросил:

— Какое там ещё крестьянское правительство? Ещё большие налоги введут. Если в наших гминах такие порядки, что не дай Бог, то что же делается там, где казна под рукой!  

Все остальные мои собеседники в знак согласия закивали головами.

Попытался спросить, хотели бы они короля или президента, при этом коротко объяснил разницу в функциях этих должностей. Ответ большинства звучал примерно так:

— Если с головой и не воруют, не обижают налогами - то нам всё равно. Но так как теперь, то очень тяжело жить... Не выдержим!

Административная организация Поставского староства уже завершена, и общественная жизнь понемногу начинает развиваться. Нареканий на это от людей я не слышал. Доходили до меня только жалобы на мирового судью, будто он «мужиков с левыми взглядами не любит». Думаю, что эти неподтверждённые антипатии судьи кроются в обычной бестактности. Достаточно привести один пример: тот же судья, прочитав в суде депешу Генерального Штаба о победе Пилсудского, рекомендовал всем соблюдать спокойствие и порядок, а если кто попытается ширить мятеж, особенно подрывные элементы, то обещал тем "позатыкать морды". Разве висящий на стене (в кабинете) белый орёл обязывает его к парламентским выражениям?

Поприсутствовал я и на выездной сессии Виленского Окружного Суда. Из 5 дел, стоявших в повестке дня, 3 отпали. Вопрос вообще проблематичный — обходятся ли выездные сессии суда для властей дешевле? Свидетели шли пешком в Поставы по 50 вёрст. Сколько времени они потеряли в эти рабочие дни? Сессии суда в летний период вообще плохо отражаются на работе деревни.

Наступил вечер.... Молодой месяц протиснулся сквозь заросли вокруг дворца — свидетеля давнего величия. Тихое местечко вышло на прогулку. На озере появилась моторная лодка и вёсельные. На мою душевную тоску отозвался соловей, но как то слабо, не смело. Несколько котов выбежали со дворов и направились на звук птичьего пения. Противные прозаики!

Я собрал свои манатки и направился на станцию, поражённый в эту чудную майскую ночь тишиной и апатией этого тихого городка, даже особо и не задумывающегося о событиях в Варшаве. На выходе из Постав стоит невысокая, обрезанная липа, а на ней аист свил своё гнездо. Сторожит свой дом. Удивил меня выбор места для гнезда: низко, при дороге и вблизи домов. Свидетельствует это об интуиции птицы, доверяющей своему сердцу и спокойствию этого на самом деле тихого городка, как бы забитого досками от кровоточащей Варшавы.

                                                                                                                                                А. Миллер