4.14.2019

"Эвакуация" тюрьмы в Вилейке

Страница из дневника Ю.Кишкурно
Юзэф Кишкурно был коренным поставчанином в нескольких поколениях. "За польскім часам" работал бухгалтером в кооперативе "Ziarno", служил в добровольной пожарной охране, заведовал кассой помощи малоимущим при поветовом Старостве в Поставах. За свои труды на благо Родины был награждён Крестом Заслуги. Во время "первых советов" трудился в должности гл. бухгалтера Поставского мясокомбината. Этот человек обладал феноменальной памятью; мог по часам восстановить события, которые происходили с ним несколько месяцев или даже лет назад.

На его долю выпали тяжёлые испытания, достойно пройти через которые смог бы далеко не каждый человек. 28 сентября 1940 года по сфабрикованному обвинению Юзэф Кишкурно был арестован НКВД. Через месяц, после предварительного "дознания" в Поставах, его отправили этапом в Вилейскую областную следственную тюрьму, известную тем, что там заключённых подвергали изощрённым пыткам и издевательствам. Так называемые "следователи" НКВД кулаками и ногами выбивали нужные им показания.

Вскоре после начала немецко-советской войны, 24 июня 1941 года, часть заключённых Вилейской тюрьмы были без суда убиты прямо на территории этого пенитенциарного заведения. Это преступление, которому не должно быть срока давности, совершили служащие тюрьмы и солдаты 226-го конвойного полка НКВД СССР.

Известный польский исследователь Юзеф Мацкевич так описывал те страшные события: «Когда после бегства большевиков открыли тюрьму в Вилейке, глазам местных жителей предстала страшная картина убитых энкаведистами заключённых. В одной камере висел на колючей проволоке труп человека, повешенного за челюсти; в другой - несколько голых мужчин и женщин без ушей, с выколотыми глазами. В саду, по соседству с тюрьмой, привлекла внимание свежее взрыхленная земля. Ее раскопали и нашли сотни человеческих трупов. Это были жертвы массового истребления людей органами НКВД».

Остальных узников, более тысячи, несколькими отдельными колоннами пешком погнали на восток. Для большинства из них так называемая "эвакуация" тюрьмы стала дорогой смерти. Упавших от изнеможения или отставших от колонны людей, солдаты 226-го конвойного полка НКВД СССР добивали выстрелами из винтовок или закалывали штыками. Поставчанин Юзэф Кишкурно оказался одним из немногих, кому удалось выжить в этом аду. Выжить и позже написать воспоминания.

Накануне войны в Вилейской тюрьме содержалось около 1600 заключённых. Когда немецкие войска, взломав советскую оборону, стали стремительно продвигаться вглубь страны, наверху приняли решение эвакуировать заключённых на восток. Так называемая "эвакуация" началась 24 июня 1941 г.

Узников, а это в основном были ни в чём не виновные люди (арестованных по уголовным статьям было мало), вывели во двор и разделили на несколько групп. Одну группу отвели в сторону. Их убили прямо на территории тюрьмы, о чём я уже писал выше. Оставшиеся три группы, построив в колонны, под конвоем солдат 226-го полка НКВД, порознь погнали на восток. Одну из колонн з/к, около 150 человек, конвоиры повели в направлении деревни Хотенчицы и там расстреляли в лесу.

Часть заключённых была перебита недалеко от Касуты. Трупы несчастных сбросили в пустые ямы, в которых местное население зимой хранило картошку. Около 30 трупов позже были обнаружены возле деревни Сосенка, десятки трупов нашли возле деревни Малмыги. Таким образом, на протяжении всего пути "эвакуации", большая часть заключённых Вилейской тюрьмы была перебита.

Сколько погибло на той дороге смерти жителей Поставского повета, сказать трудно. Основываясь на записях Юзэфа Кишкурно, которого неоднократно переводили в тюрьме из камеры в камеру, и который каждый раз встречал там земляков, можно предположить, что погибло не менее сотни жителей Поставщины.

После амнистии для поляков, уже находясь в рядах армии генерала Андэрса, Юзэф Кишкурно начал вести дневник, в котором подробно, день за днём, восстановил события, происходившие с ним в 1940-1941 годах. Я не знаю, оставил ли ещё кто-нибудь из немногих людей, выживших на той дороге смерти, воспоминания. Возможно, что это единственное свидетельство очевидца тяжкого преступления, совершённого служащими Вилейской тюрьмы и солдатами 226 конвойного полка НКВД СССР в июне 1941 года на дороге около Плещениц.

Несколько лет тому назад дочь Юзэфа Кишкурно прислала мне копию дневника своего отца. Так как он довольно большой по объёму, охватывает период с 28.09.1940г. по 12.03.1944г., то в настоящее время я предлагаю вниманию читателя только небольшой отрывок, с сокращениями, в моём переводе с польского языка. 

Итак, обратимся к дневнику…

«Поставы, 28.09.1940. Этот день был в моей жизни переломным. Арестовали. События развивались следующим образом: с самого утра у меня было нехорошее предчувствие. Я завершал свои дела в должности главного бухгалтера Поставского мясокомбината, приводил в порядок финансовую документацию и служебные книжки работников нового образца, которые накануне привёз заместитель руководителя «Западно-белорусского треста мясной промышленности» Поплавский. После того, как закончил работу, вместе с директором мясокомбината Сосновским пошли на обед, он пригласил меня к себе домой. На комбинат я вернулся уже слегка охмелевшим, закрыл свой кабинет, ключи положил в карман и пошёл домой [...].

[...]. Как вошли в дом представители советской власти я не слышал, потому что крепко спал. Разбудила меня жена, которая сказала: «Юзэф, вставай, пришло НКВД». Я поднялся с кровати и, слегка дрожа от похмелья и страха, вышел в комнату, в которой находился сам начальник Поставского НКВД Анисимов, следователи НКВД Столяров и Соколов, а также два милиционера Поставского РОВД. Один из них Лосик, а как звали другого милиционера, я не знаю. Начальник НКВД после фразы: «хозяин, а вы крепко спите», потребовал сдать оружие. Я ответил, что оружия у меня нет. На это он сказал, что будут делать обыск в доме и если найдут оружие, то «мне будет хуже». Во время обыска изъяли несколько фотографий, на которых я был в военной форме, и стали о них расспрашивать. Но я решил молчать, ничего им не отвечать. Встревоженная жена спросила: «Юзэф, что же ты молчишь»? Но я знал, что ей ничего не угрожает, потому что на столе лежал только один ордер на арест, поэтому продолжал молчать.

После завершения обыска мне было приказано одеться. Начальник НКВД сказал: «теперь мы проедемся немного с вами», на что моя жена ему ответила: «после того, как вы проедетесь немного, никто из людей не возвращается». Это очень не понравилось начальнику НКВД. Его лицо сделалось багровым, и он крикнул: «замолчи!». Я простился со своими детьми, которые в это время уже спали, и хотел выходить на улицу в сопровождении конвоиров. В это время жена обратилась ко мне со словами: «а со мной ты что, не хочешь попрощаться?». Мы обнялись. На улицу я вышел с влажными глазами, повернулся, и перекрестил свой дом, в котором оставались самые близкие мне люди. [...]. Вдруг жена мне крикнула: «Юзэф, за меня не переживай, я всё выдержу». Это были её последние слова.

Во время обыска и моего ареста она держалась достойно, и эта её фраза укрепила во мне силу духа. Что она чувствует теперь, что скажет детям, когда они утром проснутся? А может уже сейчас их разбудит?

Проезжая по улицам Постав, я мысленно прощался с дорогими мне местами, где я родился, где бегал в детстве, учился, жил, где доводилось переносить и холод и голод, и где я прожил счастливые годы. Мы въехали во двор здания НКВД и за мной закрылись ворота. Сразу отвели в кабинет для допросов, угловую комнату в северо-западном крыле дома, где меня начал допрашивать следователь НКВД Столяров. Его слова (речь) я не могу воспроизвести на бумаге, потому что слова эти не пролезают через горло, чтобы произнести их вслух. В мой адрес сыпались такие слова как, например, «прост……», «бля..», «пи.…» и им подобные. В ходе допроса эти слова звучали после каждого заданного Столяровым вопроса, и после каждого сказанного им слова.

Допрос продолжался несколько часов и, наконец, под утро 29.09.1940г. меня отвели в камеру. Конвоировал меня туда сам Столяров. Обращаясь к надзирателю, он сказал: «этот имеет две статьи, хорошенько за ним смотри». Надзиратель подверг меня личному досмотру и изъял все личные вещи: портмоне, деньги, перочинный ножик, обручальное кольцо, носовой платок и рюкзак, а на моих брюках срезал все пуговицы и крючки. После этого надзиратель грубо затолкал меня в камеру под номером 6. Закрывая дверь, ключ проскрежетал в ржавом замке. Этот звук стоит в моей голове и теперь. Мне кажется, что я его буду помнить до конца жизни. В полном изнеможении, как колода, я упал на нары. Подумал, что может завтрашний день будет лучше сегодняшнего. Может всё прояснится, и я выйду отсюда свободным человеком.

Но моё пробуждение оказалось ужасным. Наивным надеждам не суждено было сбыться. Надзиратель принёс мне хлеб и котелок огуречного супа. Есть совершенно не хотелось. В камере я был один. Мысли путались в голове. На первом допросе я так и не понял, в чём меня обвиняют. Для себя я твёрдо решил, что никого не выдам и не оговорю, хотя бы мне пришлось дорого за это заплатить. С Божьей помощью я простил тех, кто был причастен к моему аресту.

Будучи на свободе, человек даже не может себе представить насколько это страшно – попасть в тюрьму, особенно в советскую. Камера, в которую меня поместили, находилась в деревянном строении, во дворе за зданием, где раньше размещался поветовый финансовый отдел. Вход в эту постройку был с восточной стороны, а сама камера с южной. Её размеры примерно 2,75 на 2 метра, а высота 1,5м. Маленькое зарешёченное окошко прикрыто со стороны улицы козырьком так, что днём внутри был полумрак. По ночам всё время горела керосиновая лампа, гасить которую категорически запрещалось. Моя голова была как растревоженный улей, в ней постоянно роились разные мысли. А подумать было над чем: как бы на допросе не сболтнуть что-нибудь лишнее, что могло бы навредить моей семье или другим людям. [...].

Поставы. 29.09.1940.
Пробуждение в камере ужасно. Слышу звон колокола Поставского костёла. Как он прекрасен, этот звук свободы. В 9 часов начнётся Месса. А у меня с самого утра тяжёлая голова, есть о чём подумать. То, о чём я раньше знал только по рассказам других людей и читал в книжках, теперь увидел наяву – тюрьма. Накануне ареста я как раз читал книгу Романа Забавы. Ужас. Страшно болит голова, мысли, мысли, мысли… С чего начнётся допрос, в чём меня обвинят, что отвечать?

Наконец, после обеда, раздаётся скрежет ключа в ржавом замке. "Собирайся!". Отводят в кабинет для допросов, в тот же самый, что и накануне. Там уже сидит Столяров, который встречает меня словами: "садись, рассказывай". Он подробно выясняет мою биографию и жизнь моей семьи, всех родственников, где кто живёт и чем занимается. Наконец доходит до общественных организаций «O.Z.O.N.», «Strzelce», «Rezerwa» и других. Я отвечаю, что состоял в добровольной пожарной охране, что какое-то время работал в кооперативе «Ziarno» и всё.

Следователь настаивает на моём членстве в O.Z.O.N. Показывает мне список Поставского отделения членов этой организации и говорит: «Это довоенный список, вот, смотри». Я вижу там много фамилий, около сотни. Часть людей из этого списка уже в тюрьмах, часть пока на свободе. Я всё отрицаю, говорю, что в этой организации не состоял. Допрос длится до захода солнца. На меня градом сыплются угрозы и нецензурная брань. В голове только одна мысль – когда всё это закончится? Наконец слышу слова «на сегодня хватит». Но протокол на подпись следователь мне не даёт. Конвоир отводит меня в камеру.

Через несколько минут снова слышу скрежет ключа в замке, меня ведут фотографировать. Делают снимок спереди и сбоку, так сказать в фас и в профиль. Потом опять отводят в камеру. Я выпил чай, который мне принесли, и лёг на нары. Только задремал, как опять скрежет ключа. Снова ведут на допрос. Вопросы те же самые, и ругань та же самая, повторяемая по кругу. Наконец, около 23.30 следователь зачитывает мне протокол допроса и даёт его на подпись со словами: «блядь, я уже закончил, но ты ещё узнаешь как тебя будет допрашивать другой следователь!». После этого он ведёт меня в камеру и по пути говорит: «за твои (нецензурно) показания я лишаю тебя передач из дома». Оказавшись в камере я лёг, и сразу же провалился в сон.

Поставы. 30.09.1940.
Проснулся рано, до рассвета. В коридоре надзиратель НКВД будит арестантов, кричит "подъём!". С этого момента и до вечера ложиться на нары нельзя. Приходится сидеть, потому что ходить невозможно, тесно. Разговаривать не с кем, я в камере один. Первой утренней процедурой был вывод в уборную, потом чай с куском хлеба […]. Я помолился и, как мне показалось, окреп духом. Твёрдо решил выдержать всё до конца и ни о чём не просить и не умолять этих чужаков, пришлых людей. Разные мысли не давали мне покоя. В молитвах я просил Бога, чтобы он помог мне всё выдержать и не запятнать фамилии. Чтобы, когда придётся умереть, никто не мог упрекнуть меня, что я недостоин называться поляком и гражданином. Пока что это мне удавалось. Я не плакал и не сломался перед ними. Выдержал первый раунд. Но неизвестно, выдержу ли я всё до конца? Я не забывал о молитве, чаще всего просил о счастье для моей семьи, и чтобы самому достойно выдержать все испытания. Просил Бога, чтобы Он позволил мне ещё увидеть моих родных.

Поставы. 1.10.1940.
Вспомнил, что это месяц ружаньцовых Богослужений (różańcowych Nabożeństw). Первые дни после ареста молитва особо не шла, но уже дня через два я стал молиться регулярно. К сожалению, я не знал наизусть таемниц и литаний. Со временем литании вспомнил сам, а таемницы выучил позже, уже находясь в Вилейской тюрьме. Дни с 1 по 10 октября прошли монотонно. Сидел в камере, на допросы не вызывали. 3 октября слышал, что доставили в изолятор (фамилия неразборчиво).

Поставы. 7.10.1940.
Понедельник. Мне снова, несмотря на угрозу следователя, принесли передачу из дома. Надзиратель сказал: «тебе передачу сынок твой принёс». Бедный ребёнок, и он должен терпеть…. Тяжело мне было всё это перенести, но я держался. [...]. В эти дни у меня сняли отпечатки пальцев и ладоней, вернули жене моё обручальное кольцо и деньги. Как-то по голосу я определил, что в соседней камере №7 сидит депутат Поставского поветового сеймика пан Осененко. Кто сидел в других камерах я не знал. Это выяснилось только в последний день, перед этапом в Вилейку.

Поставы. 10.10.1940. Четверг.
Поднимают раньше обычного. Сразу выдают хлеб, это что-то новое. Наконец начальник изолятора объявляет, что будет этап, сегодня выезжаем. Куда не сказал. Думаю про себя – в неизвестность. Меня вывели во двор, где уже стоял грузовик. Там я увидел знакомых: Войцеховича, Наумчика, Невельского, Ляшукова, а также учеников Поставской гимназии Клечковского, Клянцевича, Лирына, Лёвину, Валентынович и ещё одну девочку, фамилии которой не помню. Мне казалось, что эти детки должны быть в подавленном состоянии, но, как это ни странно, они были веселы и улыбались. Кроме гимназистов там была ещё пани Цыганкевич из-под Кобыльника, Боровский Влодзимеж – солтыс из Перевозников, Дзисько Юзэф – из д. Коротьково, Писарчик и Ластовский – оба из под Мяделя.

Залезаем на кузов грузовика. Везут через город. На улице Виленской, около пекарни, стоит длинная очередь за хлебом. Узнаю там мать Лирына. Проезжаем мимо моего дома. Окна завешены занавесками. Моя семья ещё спит, а я проезжаю рядом. Может быть больше не увижу моих родных никогда. На душе тяжело и грустно. На ж\д вокзале вижу жену и сестру Невельского, а также мать гимназистки Валентынович, которая смотрит на свою дочку и плачет. Потом она кричит: «Доченька, одень кажушок а то замёрзнешь». Охрана загоняет нас в вагон. Свисток паровоза и мы отправляемся в неизвестность. Я прощаюсь глазами с этими дорогими мне поставскими хатками, полями и лесами, где я родился, рос, жил, где все были знакомыми или родственниками, и где оставались могилы моих предков.С такими тяжёлыми мыслями я покидал Поставы.

Когда исчезли из виду крыши хат, сделалось немного веселее. Тем более, что я видел улыбающиеся лица нашей молодёжи, которую везли вместе с нами. Люди, соскучившиеся по общению в одиночных камерах, всю дорогу разговаривали, шутили. Часть из нас уже были осуждены, имели приговоры суда, а часть нет. В числе последних был и я, а также Войцехович, Невельский, Наумчик и Писарчик. Меня с Войцеховичем посадили на небольшом расстоянии друг от друга и всю дорогу мы с ним говорили, говорили, и никак не могли наговориться. Боялись, чтобы нас не рассадили. В Крулевщизне наш вагон прицепили к поезду на Вилейку.

Мы с Войцеховичем договорились, что ни в чём не будем сознаваться, и никого не будем оговаривать и впутывать в свои дела. Наши предположения о человеке, из-за которого нас арестовали, оказались одинаковыми. Так незаметно, за разговорами, мы доехали до Вилейки. Конвоиры приказали нам выйти из вагона, после чего строем отвели к воротам тюрьмы, но там не оказалось свободных мест. Пришлось ждать около ворот до полуночи. Наконец вызвали четверых: Войцеховича, Парша, Писарчика и меня. Запустили внутрь и за нами закрылись двери. Интересно, надолго ли? Заводят в помещение бани. Там производится личный досмотр, отбирают верхнюю одежду и проверяют сопроводительные документы. После этих процедур разрешают там же, в бане, лечь спать. Холодно.

Но не прошло и получаса как нас разбудили. Объявляют помывку. Баня в это время ремонтировалась и поэтому не отапливалась. В помещении очень холодно. Нам выдали по тазику тёплой воды. Мы наскоро, кое-как, умылись, и бегом одеваться, но одежды на месте не оказалось. Её отнесли на дезинфекцию. Мы терпеливо ждём когда её вернут, и в это время Войцехович тихо мне говорит: «Мой ты Юзичек, вот мы с тобой влипли так влипли».

После того как мы оделись, начинают по одному вызывать. Мы прощаемся, машем друг другу рукой и идём по коридорам, куда-то в недра тюрьмы. Меня заталкивают в камеру №12 уже под утро. Там, в данный момент, находятся 48 несчастных. Теснота ужасная.

У меня сразу же интересуются, откуда я и кто такой. Я отвечаю. В камере оказываются двое моих знакомых – пан Ейшмон и Кжиштоф Лукасик. Завязывается разговор. Сокамерники интересуются, что происходит в мире и вообще на свободе. Потом начинается обычная тюремная жизнь: уборная, хлеб, чай, ужин… Еда здесь очень плохая, некачественная, но мне пока есть совершенно не хочется. Аппетита не будет ещё долго. Начинаю знакомиться с сокамерниками. Они рассказывают о методах ведения следствия, о том, что людей здесь избивают, мучают, оскорбляют. Я подумал, что и меня, наверно, не минует эта участь, и до меня дойдёт очередь.

Ну а пока я мужественно жду. Как будет вестись в отношении меня следствие не так уж и важно. Сейчас меня больше волнует судьба моей семьи. Неужели и им, невинным существам, придётся претерпеть то же что и мне? Я молюсь, чтобы их не арестовали, чтобы они были счастливы. Я ведь мужчина, значит буду терпеть до конца, потому что видимо так уж угодно Богу. От переживаний я на какое то время забываю слова молитв, не могу собраться с мыслями. А мысли мои всё время с семьёй. Но постепенно я всё-же успокаиваюсь и даже вспоминаю слова Лоретаньской литании. Позже выяснилось, что эту литанию я вспомнил слово в слово, хотя раньше наизусть её не знал. [...]

Завожу знакомства с людьми из нашего Поставского и соседних поветов: Павловский Виктор – сын Антона, Ролич Ян – сын Тэодора, Бернякович Влодзимеж, Платкович, Жемайтис Игнацы – сын Антония из Мегелян, Процукович Чеслав – сын Томаша, Зеневич, Янукович, Станкевич Виктор, Званский Клаудиюш из-под Дисны, Голэньбиёвский – лесничий из-под Зулова, Клеймёнок Стэфан – сын Петра, Химмельфорд Хирш – сын Боруха из Варшавы, Шлингис – тоже из Варшавы, Норейко из Вилейки, Полочанский, Нацеровский Витольд из Кобыльника, Стоцкий Казимеж, Ольшевский Адам из Долгинова, Яневич Ян – прокурор из Белостока, Жук Юзэф из Кобыльника, Скалацкий Анджей из Докшиц, Мацас Болеслав из Постав, Эйжимонт Юзэф из Вилейки, Лукасик Кжиштоф – сын Францишка, из Вильны, Гулькович Антони из Вильны, Шапиро Лазарь – сын Ицыка, из Ракитно, Романовский Болеслав из-под Дисны, Потапович Ян, Сьрода из Кобыльника, Внук из д. Внуки что под Мяделем, Вронко из Докшиц, Адамович из Вилейки, Дзейдукевич Александр – сын Афанасия. Последнего мы подозревали в том, что он доносит следователю на других сокамерников. (Ещё несколько фамилий неразборчиво, не удалось разобрать).

А заключённые всё прибывают в тюрьму и прибывают. Их количество в нашей камере тоже растёт и доходит до 73 человек. Размеры камеры всего 7х5,35м. Относительно спокойная жизнь для меня продолжалась до 22.Х.1940 года. Ночью, когда уже все легли спать, меня неожиданно вызывают на допрос. Кстати, остальных тоже вызывали в основном по ночам. Меня ведут по коридорам куда-то вниз, и вскоре я оказываюсь в подвале. В тот момент мне почему-то вспомнились рассказы о советских тюрьмах в подвалах. Так случилось и со мной, я оказываюсь один на один со следователем в подвале. Здороваюсь, но вместо ответа получаю два удара – в живот и по голове. После этого следователь задаёт мне вопрос – за что арестовали? И тут же приказывает мне приседать 60 раз. «Ты будешь заниматься физкультурой, а я буду задавать тебе вопросы», говорит он.

Но вопросов так и не последовало. Вместо них следователь зачитал мне обвинение, согласно которому я обвинялся в контрреволюционной деятельности и в незаконном пересечении государственной границы, то есть в преступлениях, предусмотренных статьями 74 и 120 УК. В полночь следователь отправляет меня обратно в камеру и угрожает, что поговорит со мной завтра. Но завтра не вызвал, заставил пережить это ужасное чувство ожидания, когда после каждого скрипа ключа в двери кажется, что идут именно за тобой (…).

Рисунок Д.Балдаева из серии ГУЛАГ. Допрос заключённого.
24.10.1940 г. Вилейка
Сразу после завтрака меня опять вызвали. (…). Конвоир отводит меня в здание НКВД, в канцелярию. Следователь подсовывает под меня стул и говорит: «садись и давай рассказывай». Отвечаю ему, что я всё уже рассказал и получаю удар в челюсть и по голове. Затем снова: «давай рассказывай!». Я ему повторяю, что всё уже рассказал и снова получаю сильный удар по голове. Так по кругу продолжается целый день. К битью добавляется так называемая «физкультура», то есть приседания. (…). Следователь давит, чтобы я признался в каком то незаконном пересечении государственной границы. Я всё отрицаю, говорю, что этого небыло. Тогда на меня опять градом посыпались удары, думаю, не менее шестидесяти. И ещё несколько раз заставил меня делать «физкультуру».

Часа через два, так ничего от меня не добившись, он стал задавать другие вопросы. Они касались польских довоенных организаций. Он показал мне протокол с признательными показаниями (по этическим соображениям фамилию не указываю. Gienek.), в котором было названо 78 фамилий людей, якобы состоявших в O.Z.O.N. Среди них была и моя. Перечисляя по очереди эти фамилии, следователь спрашивал у меня, состояли ли эти люди в O.Z.O.N. Я ответил, что не знаю, кто состоял в этой организации, потому что сам я в ней не состоял. Я попросил следователя показать мне заявление, которое я должен был бы писать при вступлении в эту организацию. Естественно, что такого заявления быть не могло. В ответ на мою просьбу следователь ударил меня кулаком, а потом заставил приседать.

Затем он стал обвинять меня в членстве в других польских организациях. На меня снова посыпались удары. Когда стемнело, следователь стал требовать, чтобы я назвал имена и фамилии друзей и приятелей. Я понимал, зачем ему это нужно, поэтому ответил, что друзей у меня нет, и что я знаю всех без исключения жителей Постав, и всех их считаю своими приятелями. Тогда он потребовал, чтобы я назвал фамилии знакомых мне полицейских, а также офицеров и подофицеров Польской армии. Чтобы не навредить людям, я назвал ему несколько фамилий, о которых точно знал, что они пропали без вести в сентябре 1939 года. Следователь, с угрозой в голосе, сказал, что он всё проверит и если я ему соврал, то "он мне покажет".

После этих слов допрос и избиение закончились. Было 6 часов вечера. Мой мучитель снял трубку телефона и вызвал конвой. Когда меня вели в камеру, то было такое чувство, что я иду в родной дом, и даже более того, камера казалась мне стократ милее родного дома. Ещё во время допроса мне постоянно приходилось слышать от этих ублюдков клевету и оскорбления не только в свой адрес, но и в адрес Польского Государства и некоторых достойных поляков. В камере я почувствовал себя совершенно обессилевшим. Есть не хотелось, и свою пайку я отдал одному из сокамерников. После «занятий физкультурой» и побоев я несколько дней не мог даже сидеть, ужасно болели мышцы. Каждый скрип двери и каждый поворот ключа в замке не давал мне покоя. Казалось, что это идут за мной, что снова поведут на "следствие". (…).

23.11.1940 г. Вилейка
В субботу утром, после чая, меня снова вызвали. (…). Допрос начался так же, то есть с ругани и избиения. «Давай, рассказывай!», и удары, удары, удары. И так до вечера. Разница состояла лишь в том, что пришёл прокурор. Он спросил, писал ли я жалобу и за что был награждён Крестом Заслуги? Когда я ответил ему, что крест получил за работу в Поставской гмине, то оба они, прокурор со следователем НКВД, набросились на меня как львы. К ним присоединился ещё один следователь. Втроём они били меня руками и ногами. При этом следователь кричал: «я знаю, крест тебе дали за участие в войне и за убийства большевиков!» (…).

25.11.1940 г. Понедельник, Вилейка.
Вызвали на следствие во второй половине дня, после обеда. На этот раз следователь был в хорошем настроении. Он задавал мне те же вопросы, что и раньше, только без ругани и без побоев. Записывал в протокол только то, что я ему говорил. Из этого я сделал вывод, что следствие подходит к концу. Так оно и оказалось. Следователь сказал, что он заканчивает моё дело и дал его мне, чтобы я ознакомился с материалами. (…). В камеру я вернулся радостный, потому что следствие наконец то закончилось. (…) больше меня не беспокоили до суда. (…).

22.05.1941 г. Вилейка.
22 мая 1941 года я получил небольшую посылку из дома. Это меня успокоило. Значит моя семья пока ещё на свободе. Вдруг тюрьма в Вилейке загудела, словно растревоженный улей. Среди заключённых пошли разговоры, что война с Германией неизбежна и что она скоро начнётся. (…).

После оглашения приговора сижу в камере №14, вместе с другими з/к. Знакомимся и ждём этапа в лагеря. Ежедневно до нас доходят слухи о том, что вот-вот начнётся война с Германией. Эти слухи приносят новые заключённые, только что прибывшие в тюрьму. Некоторые из нас высказывают робкую надежду, что может быть, в связи с войной, нас освободят. (…).

17.06.1941 года. Вилейка.
Спать нам приходилось на полу под нарами. Теснота и духота были просто невыносимые. В знак протеста мы отказались от супа и от хлеба. Администрация расценила это как бунт. Меня и Войцеховича переводят в камеру №41, в которой я встретил Янэка (видимо племянник). Оба мы были несказанно рады этой встрече. Мечтаем, чтобы нас больше не разлучали. Проговорили с ним целый день.

24.06.1941 года. Вилейка. Утром поздравил Янэка с именинами. (…). В это время в тюрьме происходит что то необычное. Мы знали, что уже третий день идёт война, но какие нибудь подробности нам были неизвестны. Развязка наступила в два часа пополудни. Дверь камеры распахнулась и солдат охраны скомандовал: «10 минут на сборы с вещами, а то вещи останутся!». В спешке связываю свои пожитки в одеяло и выхожу во двор строиться. Там уже полно людей из других камер. Объявляют об эвакуации тюрьмы. Часть заключённых вызывают по фамилиям и отводят обратно. Позже их всех расстреляли. Нас же в спешке вывели за ворота тюрьмы, на улицу. В Вилейке царит хаос. Вижу в канаве и на дороге несколько перевёрнутых и разбитых грузовиков, плачущих женщин. Думаю, куда же нас поведут? Охрана выстраивает заключённых в длинную колонну, по 5 человек в ряд. Идём в сторону вокзала. Узел с вещами у меня довольно таки тяжёлый, но, думаю, что до вокзала донесу. К моему разочарованию проходим мимо вокзала. Я надеюсь, что поезд стоит на каком нибудь запасном пути, но, к сожалению, нас ведут дальше. Проходим 8 км и останавливаемся на отдых. Это первый день нашего "путешествия".

25.06.1941 года, среда.
В 2 часа дня, после небольшого привала в Илье, отправляемся в сторону бывшей польско-советской границы. Очень жарко, постоянно мучает жажда. Чувствую себя совершенно выдохшимся. Меня поддерживают и дают силы идти дальше только мысли о том, что это я делаю ради вас, мои родные. Буду идти пока не упаду. В сумерках пересекаем старую границу. Проходим через какой то колхоз. Выдают по пол литра воды на человека. После этого преодолеваем ещё четыре километра, после чего объявляют привал на ночлег. Спать уложили в придорожной канаве. Была полночь. Лежим скученно, друг около друга, а рядом прохаживаются часовые с винтовками.

26.06.1941 года, четверг.
Светает. Мимо нас по дороге прогнали ещё одну большую колонну заключённых из Вилейской тюрьмы. Раньше они двигались за нами. Как только эта колонна прошла, подняли и нас. Идём дальше. Через какой то отрезок пути объявили привал. Конвоиры стали разливать воду, но успели выдать только примерно пятой части заключённых. Последовала команда "подымайсь"! Видно было, что немцы крепко дали по зубам советам, раз приходилось так быстро бежать.
Через несколько километров изнурительного пути в небе появились немецкие самолёты. Пилоты заметили нашу колонну и стали разворачиваться для бомбометания. Последовала команда "ложись на дорогу", а сами конвоиры разбежались по сторонам. Самолёты сбросили несколько бомб, но все они упали не на дороге, а как раз там, где прятались солдаты. Раздражённый начальник конвоя кому то крикнул, что, мол, "видно бьют прицельно по конвою, а этих паразитов не трогают".

С этого момента для нас начались Содом и Гоморра. Колонну измученных и обессилевших людей бегом погнали в сторону леса. Строй разрушился, люди перемешались и я потерял из виду Янэка и Вайцеховича. И так нас гнали бегом  сначала в одну, а затем в другую сторону, к другому лесу. Хотя у меня оставалось не так много вещей, бежать с ними было тяжело. Я бросил всё, что было связано в узле: свитер, рукавицы, покрывало, полотенце, 2 пары нательного белья и 2 верхние рубашки. Пока оставил только плащ, подумал, будет чем укрыться ночью. Но пробыл он у меня не долго. Пробежав несколько километров и почувствовав слабость, я и его выбросил. На мне остались только сапоги, брюки военного покроя, чёрный френч, кальсоны, верхняя рубашка и летняя шапка. Другие люди тоже выбросили свои вещи.

Так мы бежали без перерыва, не знаю даже сколько километров. Очень хотелось пить. От полного упадка сил люди стали падать. Конвоиры их тут же добивали. В хвосте нашей колонны стрельба была как на фронте, на передовой. Длился этот ад примерно полтора часа. Сколько несчастных упали на дорогу и были убиты конвоирами, точно сказать не могу, но думаю, что не менее 300 человек. Что там творилось, страшно даже вспоминать. Когда, наконец, добежали до небольшого лесочка, и нам позволили остановиться, многих моих знакомых уже не было среди живых. Остальные от пережитого не могли говорить, так были потрясены случившимся. Янэка среди выживших тоже не оказалось. Он разделил судьбу остальных, которые навечно остались лежать на той дороге.

26.06.1941года, четверг.
Совершенно измученные мы лежим в небольшом лесочке, около железнодорожной станции, неподалёку от Плещениц. Очень хочется пить. Настроение у меня, после утраты Янэка и стольких знакомых людей, подавленное. Очень болят опухшие ноги. Я их поднял вверх, положил на пень. Лежу и думаю, что же будет дальше? Как и все остальные я чувствую полный упадок сил. Конвоиры нам говорят, что должны подойти машины и дальше мы поедем. Действительно, вскоре подъехали несколько автомашин. Забрали около 100 человек, а для остальных команда "подымайся"!

Гонят дальше. Идём кто как может, из последних сил. Проходим через Плещеницы. От жажды некоторые падают и уже навеки остаются на этой дороге. Воды нам не дают совсем, а на улице очень душно. Только вышли из Плещениц, как снова появились немецкие самолёты. Раздаётся команда "ложись"! И как раз под нами лужи. Вода в них мутная, но мы пьём её с жадностью. Только самолёты скрылись из виду, как последовала команда "подымайсь" и бегом до ближайшего леса. А там желанный отдых. Я собрал остатки моих сил. Перед глазами стали появляться красные световые круги, но я всё ещё держался на ногах. Знал, что если упаду, то сразу же добьют. А мне хотелось жить. Наконец объявляют привал до захода солнца. Энкавэдэшники очень боятся немецких самолётов. Как только стемнело, погнали дальше на восток.

27.06.1941 года.
Страница с записями за этот день в дневнике отсутствует.

28.06.1941 года.
Проснулся оттого, что стоим на месте. Где то вдали слышна стрельба и гул самолётов. Очень хочется пить, но воды нам по прежнему не дают. Стоим наверно час. Наконец поезд трогается, чтобы проехав несколько километров, снова остановиться на несколько часов. Ждём. Говорят, что не все этапы заключённых ещё подошли. Никаких изменений, пить по прежнему не дают. И так целый день. Я лежу и отдыхаю, прихожу в себя после пережитого ада. Нас заметил и обстрелял немецкий самолёт. Ночью поезд проехал ещё несколько километров и опять стал.

29.06.1941 года. Воскресенье.
Очень хочется пить, а воды по прежнему не дают. Во второй половине дня пошёл дождь. Через зарешёченные окна немного воды стекает в вагон. Мы раскрываем рты и жадно ловим капли живительной влаги. Просим Бога, чтобы этот дождь не кончался никогда. Мне удаётся лишь немного приглушить жажду. Все наши мысли только о воде. Пить, пить! Наконец то вечером выдают немного воды. Делим её на 106 человек, находящихся в вагоне. Каждому достаётся лишь по одной кружке. Жажда слегка притупилась, но ненадолго. Так продолжалось до 5 июля 1941 года. Никогда нам не выдавали воду в достаточном количестве, и никогда ничто другое не представляло для нас такой ценности как вода. Кто сам это не пережил, тот вряд ли меня поймёт. Некоторые предлагали последний сухарь за глоток воды, хотя нас уже два дня вообще не кормили. Несмотря на все эти трудности, всё же лучше было ехать в поезде, чем идти и думать, что как только упадёшь, то тебя пристрелят. [...].

Памятник жертвам Вилейской тюрьмы, убитым солдатами и офицерами 226 конвойного полка НКВД. Фото Алексея Садок.

4.08.2019

Будни поставских улан

Сергиуш Косьцялковский
В 1935–1939 годах  в Поставах стоял 23-й полк Гродненских уланов, входивший в состав 3-й Отдельной бригады кавалерии, переименованной в 1937 году в Виленскую бригаду кавалерии. В этом  полку, после окончания школы подхорунжих резерва в Грудзёндзе, в 1936-1937г. служил Сергиуш Косьцялковский (1915-1945).

Молодой человек происходил из польско-татарской семьи и был родственником довоенного министра внутренних дел, позже ставшего премьер-министром Польши, Мариана-Зындрама Косьцялковского.

По прибытии в Поставы, в 23-й полк, выпускника школы подхорунжих назначили командиром отделения. Во время службы Сергиуш вёл дневник, из записей в котором видно, что будни улан состояли из ежедневных и изнурительных тренировок, маршей и учений. Ниже приведены короткие фрагменты его дневниковых записей (перевод с польского).

27.07.1937г. Езда верхом. Упражняемся в верховой езде, прыжках и владении саблей. После обеда построение и осмотр мундиров на предмет их чистоты.
29.07.1937г. Стрельбище, потом чистка оружия. После обеда стрельба из малокалиберных винтовок.
30.07.1937г. Верховая езда и владение саблей. После обеда стрельбище и чистка оружия. В 12:30 я заступаю в наряд в качестве дежурного подофицера эскадрона.

2.08.1937г. Вольтижировка. Потом чистка и уход за лошадьми. Готовимся к выезду на манёвры. Я уже подготовился, сделал всё что надо, и теперь проверяю своё отделение. Общее настроение во всём эскадроне бодрое, обмундирование и снаряжение находятся в хорошем состоянии. Радует и перспектива смены места, ожидание новых впечатлений. К сожалению некоторые уланы, по причине нехватки лошадей, должны выступить на учения в качестве пехоты, что безусловно создаст дополнительные трудности. Об этом, и о многом другом, на построении нам говорил зам. командира эскадрона […]. 3.08.1937г. Последний день подготовки к манёврам. Я был занят снабжением своего отделения и себя необходимыми предметами и амуницией […].

4.08.1937г. В 7:30 выступили из Постав. Провожал нас командир полка, подполковник Юзэф Сьверчыньский (см.фото). После короткой напутственной речи по актуальным вопросам, он отдал приказ выступить в сторону Свенцян. Дорога, несмотря на дождь и грязь, проходила спокойно. В 11:00 сделали остановку в Валюцишках – для завтрака и выпаса коней. К сожалению, наша полевая кухня где-то задержалась, поэтому через два часа мы продолжили путь на голодные желудки.

В это время случилась неприятность. Командир эскадрона приказал мне спешиться "за закрытые глаза", то есть за то, что я задремал в седле. Два километра, которые мне пришлось бежать за эскадроном, как следует меня взбодрили, пот тёк по спине ручьём. Наконец, мы достигли деревни Трачуны, места, отведённого нам для ночёвки. Я занялся делами, связанными с расквартированием, а также проверкой личного состава, чисткой и осмотром лошадей, и т.д. Наконец, впервые за весь день мы поели, так как появилась наша полевая кухня. Ночь провели в "номерах люкс", то есть в сараях на сене.

5.08.1937. Обычный для солдат подъём в 4:00. Чистка и кормление коней. После этого поели и мы сами. Меня назначили квартирмейстером эскадрона. Свои обязанности я выполнял с удвоенной энергией. […]. В 5:30 под командованием подпоручника Бялокура мы оставили деревню Трачуны и направились дальше по шоссейной дороге в сторону Подбродья. В 14:30 достигли Погулянки (в 30-е годы там находился польский военный полигон. авт.). Оттуда каждый эскадрон выслал своего квартирмейстера в заранее назначенную для постоя деревню. У меня был приказ разместить наш эскадрон в деревне Пёрки. Как выяснилось, деревня эта маленькая и очень бедная. Ситуацию спас фольварк Шимоново. Жители деревни и фольварка приняли новость о нашем расквартировании без радости.

Я хотел оставить на постой в деревне 2-й взвод и одно отделение 1-го взвода, а в фольварке первый взвод вместе с командиром эскадрона. Но по прибытии эскадрона командир внёс в мои планы некоторые изменения. Весь 1-й взвод он приказал оставить в фольварке, а вместе с ним и обоз. Мои обязанности квартирмейстера на этом закончились, я вернулся в своё отделение. […]. После ужина мы вынуждены были вести коней на водопой на отдалённое озеро, так как всю воду в деревенских колодцах мы вычерпали. Спать легли затемно.

6.08.1937. Подъём в 5:00, что случается не часто. Чистка оружия и обмундирования – это было нашим основным занятием до обеда. После обеда, которым все остались очень довольны, так как он был обильным и очень вкусным, мы стали готовиться к выступлению в пункт сбора всего полка. […].

И вот весь полк под командованием подполковника Сьверчыньского уже построен. Ждём прибытия командира кавалерийской бригады подполковника Дрэшера, штаб которого разместился в Подбродье. Наконец появился лимузин, и мы замерли по стойке «смирно». […].

Оставляем поле, на котором стоял полк, и направляемся в Балули, где разместился штаб нашего полка. Оттуда мы вернулись на свои квартиры […].

8.08.1937г. После подъёма подготовка к выступлению, которое назначено на 11:15. Наш взвод выделен в походное охранение, в дозор во фланг колонны со стороны д. Балули. Встреченный по дороге гонец передал ошибочный приказ командиру эскадрона двигаться на Павевюрки. А надо было, как выяснилось позже, в Зулов. Несмотря на это маневры начались в назначенное время. В 1,5 км за Зуловом, у моста, нас неожиданно встретил огонь из пулемёта (условного противника), который вынудил эскадрон рассредоточиться и изменить направление.

Мы двигались со скоростью где то 10 км. в час. Во время коротких остановок кормили коней. Уланы держались великолепно, ни жажда, ни усталость не влияли на их упорство и азарт. Я почти всё это время выполнял функции связного, что, надо сказать, у меня хорошо получалось. В 18:30 достигли Старых Свенцян, где напоили и накормили коней. Вскоре трубач протрубил выступление. По полям добрались до Маслишек, места постоя на ночь. […]. Ужин и уход за лошадьми заняли несколько часов. […].

9.08.1937г. Своих людей я поднял в 4:00. Несмотря на это все хорошо выспались и отдохнули. Сразу же занялись лошадьми, две из которых после многокилометровых переходов получили незначительные травмы ног. После компрессов, сделанных им на ночь, животные чувствовали себя значительно лучше. В 11:00 выступили из Маслишек, двигаемся по шоссе в сторону Вильно. Через пару километров встретили другие эскадроны, которые, как и мы, выступают на учениях за условных «красных». Достигнув деревни Косьцюшино, мы заняли там оборону. Нашей задачей было остановить «синих», которые должны были наступать со стороны Свенцян. Для этого мы установили на шоссе два тяжёлых пулемёта с хорошим полем обстрела, а также два ручных пулемёта. Задача была не пропустить «синих» на мост, что около деревни. Три отделения заняли позиции на окраине деревни, а обоз и кухню разместили в тылу наших позиций.[…].

10.08.1937г. Я наткнулся на разведывательный дозор неприятеля (условного) силой одного отделения, который загнал меня в болото. Но схватить меня они не успели, так как мне на помощь пришли товарищи из моего эскадрона. Двое из неприятельского патруля были взяты в плен. В это время прибыл майор Белдэцкий. Произошёл встречный бой с условным противником, после чего наш эскадрон отошёл на Мугуляны. Накормив лошадей, мы совершили атаку на позиции неприятеля, вынудив его отступить. Так как мы действовали молниеносно, то это доставило некоторые сложности наблюдателям за манёврами. […]. Отошли маршем на постой в деревню Дворище, в которую прибыли в 18:30. Проблем с расквартированием не было никаких. Деревня эта была заселена в основном литовцами, которые приняли нас очень радушно […]. 25.08.1937г. в 19:00 вернулись в Поставы.

26.08.1837г. Чистка и приведение в порядок обмундирования и амуниции, отдых перед следующим выступлением.
27.08.1937. Приказом командира эскадрона меня перевели из первого взвода во второй. Весь день прошёл в подготовке к завтрашнему выступлению.
28.08.1937. Подъём в час ночи. Ранний завтрак и выступление на учения, программа которых предусматривала наступление на Козяны. Мой взвод под командованием подпоручика Огонека (Ogoniek) двигался в качестве головного охранения. […]. Прибыв на северную окраину Козян, мы спешились и стали занимать исходные позиции для учебной атаки. Наступление прошло нормально […]. Потом был обед из полевой Кухни и возвращение в Поставы.

31.08.1937г. Готовимся к учениям, которые начнутся 1-го сентября. Командиром нашего взвода назначен подпоручик Бялокур, а заместителем правофлангового капрала Фрича назначен капрал Соха. Командиром 1-го отделения назначен подхорунжий Зимны, командиром 3-го отделения я. На этот раз моё отделение состоит из более подготовленных и ценных солдат.

1.09.1937г. В 7 часов утра оставили казармы, и через местечко Поставы направляемся в сторону Кобыльника. На обед остановились в деревне (неразборчиво). После того, как были накормлены кони и люди, двинулись дальше. Остановились в д. Черенки, что в паре километрах от Кобыльника. Деревенька эта убогая, но терпеть можно.

3.09.1937г. Быстро выступаем. Марш на Мядель, достигнув которого мы надолго там не задержались. Самым неприятным было то, что заметно похолодало. Ночью пытались согреться укрывшись шинелями. […].
5.09.1937г. Подъём в 5:00 и выступление в направлении Михалишек. Обычный марш. […].

6.09.1937г. Подняли в час ночи. Марш по шоссе от Константинова на местечко Швакшты. На завтрак сделали привал в Глубоком Ручье. Оттуда, в 4:15, меня выслали в качестве командира дозора (1+2), с целью разведки деревни Польце, отстоящей в 2-х километрах от нашей стоянки. В 55:00 я отправил донесение о том, что деревня Польце свободна от условного неприятеля. […]. Когда я возвращался напрямик через лес и болото, чтобы соединиться со своим эскадроном, то неожиданно увидел кавалерию условного неприятеля – колонну в силе 2-х эскадронов со сторожевым охранением + 2 тяжёлых пулемёта на тачанках и 2 пулемёта на вьюках. Колонна двигалась со стороны Швакшт. Я немедленно доложил об этом ротмистру Линхерту […].

Заключение

Сергиуш со своими боевыми товарищами из АК.
Во время 2-й мировой войны Сергиуш Косьцялковский вступил в Армию Краёву (АК), псевдоним "Fakir". Участвовал в акциях по приведению в исполнение приговоров Военного Суда АК над коллаборантами, сотрудничавшими с нацистами.

Коммунистов Сергиуш ненавидел также как и нацистов. Летом 1944 года, после возвращения Советской армии, он записал в своём дневнике: «Встаю против наших старых врагов. Борьба будет не на жизнь, а на смерть». Эти слова оказались пророческими.

4 февраля 1945 года Сергиуш организовал небольшой партизанский отряд численностью около 50 человек. Во время стоянки в Раубишках около Подбродья, его люди неожиданно были атакованы крупным советским армейским подразделением. Во время боя Сергиуш получил тяжёлое ранение и был эвакуирован своими подчинёнными в направлении Неменчина, но по дороге скончался. Похоронен в Вильне.
 
 

2.01.2019

О польском "шпионе"

Михаил Рашетник
Михаил Рашетник родился в 1904 году в небольшой деревне Липово Дисненского уезда, расположенной на территории Голубицкой пущи. Его родителями были крестьяне Ян и Марта Рашетники. Закончив начальную школу, Михаил жил c родителями, работал на своей земле. В конце двадцатых годов обзавёлся семьёй. В браке имел двоих сыновей.

После подписания в 1921 году Рижского мирного договора, государственная граница между Польшей и Советской Россией прошла через Голубицкую пущу, рядом с деревней Липово, которая оказалась на польской стороне. В этом месте между двумя государствами лежало большое болото Галек, по которому обустроить какие либо заградительные сооружения с контрольно-следовой полосой было невозможно. Поэтому граница там контролировалась только редкими пешими патрулями. На окраине деревни Липово находилась одна из Польских стражниц (погранзастав) полка КОП Глубокое (Głębokie).

Осенью 1932 года Михаил Рашетник неожиданно исчез. Родные предпринимали попытки его найти, или хотя бы узнать что-нибудь о судьбе без вести пропавшего, но безуспешно. Сыновья Михаила, старший Чеслав и младший Виктор, так и ушли в мир иной, ничего не зная о судьбе своего отца. Жена Адэля тоже ничего не знала о пропавшем муже и умерла в 1981 году.

О трагической судьбе Михаила Рашетника удалось узнать лишь его внучке Галине, уже в наши дни. На сайте Белорусского «Мемориала» она нашла следующую информацию: Решетник Михаил Иванович … приговорён Комиссией ГПУ 20 марта 1933 года., обв. 58/6 УК РСФСР, агент польской разведки. Приговор: ВМН. Расстрелян 1 апреля 1933 года. Место захоронения – Минск. Реабилитирован в 1989 году Военной Прокуратурой КБВО.

Возможно, что Михаил Рашетник имел неосторожность приблизиться к советской части болота и его задержали советские пограничники. Родные также подозревали в предательстве его брата Максима, который мог быть связан с кем-то по ту сторону границы и неожиданно разбогател после исчезновения Михаила.

Также нельзя исключать версию, что Михаил мог быть похищен советской разведгруппой. Польские газеты той поры писали о похищениях людей в приграничной полосе и их насильственном уводе на территорию СССР. Советскую разведку интересовало расположение и численность польских воинских частей в приграничной зоне.

Безусловным является факт, что ГПУ, советские пограничники, и другие государственные структуры СССР, усиленно выполняли сатанинский план по ловле "польских шпионов". Можно только догадываться, какие мучения перенёс малограмотный простой крестьянин в застенках ГПУ на протяжении четырёх с половиной месяцев, что признал себя "польским шпионом".



12.22.2018

Комайские довоенные хроники

Нашествие волков
Ученики Комайской школы на экскурсии в Нарочи. 1937 год.


В январе 1927 года Виленская газета "Słowo" писала, что из-за сильных морозов волки стали терроризировать жителей Комайской гмины. Было зарегистрировано несколько случаев проникновения этих лесных хищников в хозяйственные постройки, откуда они унесли домашних животных, в основном овец и свиней. Газета писала, что в ближайшие дни будет организована облава, которая, по мнению автора заметки, не сможет решить проблему, потому что волков расплодилось слишком много.

Радиопередача от Бронислава Рутковского


В одном из номеров за 1935 год газета "Kurjer Wileński" писала, что как то вечером в Комайской школе собралось много народу. В основном это были ученики школы, но присутствовали и взрослые жители местечка. Все они пришли, чтобы послушать радиопередачу, которую вёл знаменитый уроженец Комай, органист Бронислав Рутковский. Некоторое время тому назад школьники, под руководством своей учительницы, написали Рутковскому письмо, в котором просили "научить их через радио какой-нибудь местной песне". К сожалению, газета не сообщала, какую именно "местную песню" предложил Рутковский землякам во время радиопередачи.

Улей для школы


В другом номере за 1935 год эта же газета писала, что Касса Стэфчика (Kasa Stefczyka) выделила Комайской школе 38 злотых и 50 гр. для покупки пчелиного улья. Это была помощь школе, целью которой являлось обучение школьников основам пчеловодства.

О защите чести и достоинства


В феврале 1936 года газета "Kurjer Wileński" сообщала о том, что на днях в Лынтупах состоялось выездное заседание Свенцянского поветового суда, на котором рассматривалось дело о защите чести и достоинства директора Комайской школы господина А.Вишневского. Ответчиком на этом процессе выступал настоятель (пробощ) Комайского костёла ксёндз Будро. За клевету в адрес директора школы, высказанную публично во время проповеди в костёле, священник был приговорён к штрафу в размере 1000 злотых и к одной неделе административного ареста.

Кооперативное движение в Комаях


В 1936 году газета "Kurjer Wileński" писала: "На рынке в Комаях стоит красивый, каменный дом. Это здание кооператива Zorze (Зори). Здание было построено пару лет тому назад за 6000 злотых. Сам же кооператив работает с 1918 года, а его членами являются 276 человек. В основном это простые крестьяне. Оборот принадлежащего кооперативу магазина составляет 36 000 злотых. Председателем правления этой организации является пан Францишек Виткевич, а магазином заведует пани С.Курциновская. Надо отметить, что кооператив в Комаях является самым финансово успешным во всём Свенцянском повете. В этом же местечке работает ещё один прибыльный кооператив, который называется Kłos (Колос). Его членами являются более 100 человек, в основном местные чиновники и сельская интеллигенция. Оборот кооператива Kłos составляет более 9000 злотых, а его председателем является заслуженный и известный в Комаях общественный деятель пан Пашковский".

Смена руководителя почты


В апреле 1937 года "Kurjer Wileński"сообщал, что после многолетней и безупречной работы в Комаях, начальница местной почты пани Аполония Лозовская была переведена на равноценную должность в Быстрицу. Газете писала: "Местная общественность, в лице пани Лозовской, потеряла не только хорошего почтового работника, но и организатора культурно-просветительной жизни в местечке".